И один в поле воин - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 69

Да, бороться придётся, это очевидно. И поединок с Заугелем будет у него ожесточённый. Заугель ухватился за кончик ниточки, и рано или поздно она приведёт его к клубку. Если её не перервать сразу. Но как это сделать? Прежде всего уничтожить провокатора! Он может ускорить ход событий! Это особенно важно теперь, когда Заугель напал на верный след Франсуа — Моника, Моника — Франсуа. А от них к нему тоже ведёт ниточка, и не сегодня — завтра Заугель может нащупать её. Ведь о том, что на плато были отпущены два партизана, знают не только мадам Тарваль и старая крестьянка, а кое-кто из маки, возможно, и этот провокатор с электростанции. Если это так, Заугель ухватится за ниточку: Гольдринг — Моника — Франсуа. Итак, прежде всего надо покончить с провокатором!

В эту ночь Генрих долго не спал, а утром спустился завтракать значительно раньше обычного. Но Моника, как на грех, уже ушла из дому по каким-то хозяйственным делам. Генрих встретил её на улице возле самого штаба.

— Моника, я должен поговорить с вами об очень важном деле. Прошу быть сегодня дома и никуда не выходить. Я постараюсь быстро освободиться, но может случиться, что генерал меня задержит. Всё равно, ждите пока я приду. Долго разговаривать на улице нам неудобно по ряду причин, поэтому никаких объяснений дать вам сейчас не могу. Скажу лишь одно — за вами установлено наблюдение.

Генрих, смеясь, пожал девушке руку и скрылся в дверях штаба. Моника весело помахала ему вслед. Никому из прохожих, наблюдавших эту сцену, даже не пришло в голову, как тревожно бились в эту минуту сердца стройного весёлого офицера и красивой улыбающейся девушки.

— Вам телеграмма, герр обер-лейтенант, — доложил дежурный по штабу. «Сегодня в 16.20 буду в Шамбери. Встречайте. Бертина».

«Какого чёрта тебе тут надо?» — про себя выругался Генрих и, ещё раз прочитав телеграмму, сверил дату. Бертина телеграфировала сегодня утром в шесть. Генрих постучал в кабинет Эверса.

— Герр генерал, сегодня будут какие-либо поручения?

— Сегодня? Нет.

— Тогда разрешите обратиться к вам с просьбой.

— Буду рад её удовлетворить.

— Я только что получил телеграмму от племянницы Бертгольда. Она просит встретить её в четыре с минутами в Шамбери. Если вы разрешите… Генерал взглянул на часы.

— Вам, как всегда, везёт, обер-лейтенант, через тридцать минут помощник Миллера Заугель в сопровождении охраны выезжает на моей машине в Шамбери встречать пропагандиста от штаб-квартиры. Вы можете поехать с ними.

— Бесконечно вам благодарен, герр генерал!

Заугель очень обрадовался, узнав, что у него будет такой спутник, как Гольдринг, и пообещал ровно через полчаса ждать с машиной у гостиницы. Не поднимаясь к себе в номер, Генрих разыскал Монику.

— Обстоятельства складываются так, что я сейчас должен ехать. Со мной едет помощник Миллера Заугель, сказал он поспешно. — Вот против этого Заугеля я и хочу вас предостеречь. Он сказал мне, что на электростанция, куда вы часто ездите, работает его агент, которого вы все считаете маки, и что у этого агента возникло подозрение, касающееся вас и Франсуа Флорентена. По распоряжению Заугеля за вами установлено постоянное наблюдение. Очевидно, и за Франсуа Флорентеном тоже. Выводы сделаете сами. А теперь я выйду и подожду Заугеля у входа в гостиницу. Не надо, чтобы он видел нас вместе.

Услышав, что к дверям подъехала машина, Моника быстро скрылась в дверях буфетной, не успев промолвить ни слова. Только её благодарный взгляд успел поймать Генрих.

— Кого это вы встречаете с таким почётом? — спросил Генрих Заугеля, когда их «хорх» помчался по шоссе вслед за автомашиной с пятью автоматчиками.

— Пфайфера, самого Пфайфера, барон. Генрих пожал плечами, эта фамилия ничего ему не говорила.

— Как, вы не знаете Пфайфера? — удивился Заугель. Да ведь это же один из лучших ораторов Германии, один из ближайших помощников Геббельса. — Очевидно, у Заугеля были основания так говорить: в Шамбери им сообщили, что выступления Пфайфера проходят с огромным успехом. Он, как выяснилось, прибыл утром и успел сделать доклады офицерам гарнизона и двум подразделениям солдат. Тема всех выступлений была одна — что произошло под Сталинградом.

Разыскивая Пфайфера, Генрих и Заугель побывали на митинге и выслушали две речи современного Цицерона. Пфайфер, плотный человек с солидным брюшком, действительно был неплохим оратором. На тему «Сталинград» он выступал, очевидно, много раз. Докладчик сыпал цифрами, именами, названиями населённых пунктов, не заглядывая ни в тезисы, ни в блокнот, которым помахивал, держа его то в левой, то в правой руке. По Пфайферу выходило, что причиной поражения под Сталинградом была растянутость линии фронта, затруднения с транспортом. Когда сократится линия фронта, армия фюрера наберётся сил, всё пойдёт хорошо, и уже в этом, 1943, году она отомстит большевикам за погибших на берегах Волги.

Пфайфер был красноречив, говорил горячо. Голос его, сильный, хорошо натренированный, то снижался до шёпота, слышного даже в дальних рядах, то раскатисто звучал над толпой, словно грохот грома. Генрих наблюдал за лицами слушателей и должен был констатировать: ораторское искусство Пфайфера влияло на аудиторию: солдаты вместе с ним кричали «хох», когда того хотел оратор, и чуть не плакали там, где он, приглушив голос, трагически дрожавший в наиболее патетических местах, говорил о гибели армии Паулюса.

Когда закончился второй митинг, Заугелю, наконец, удалось поймать пропагандиста, но Пфайфер категорически заявил, что до восьми вечера нечего и думать о выезде из Шамбери, потому что ему нужно выступить ещё в нескольких местах.

— Смею напомнить, герр Пфайфер, что у нас теперь не очень спокойно, лучше выехать пораньше или заночевать в Шамбери, а в дорогу тронуться утром, — заметил Заугедь.

— С какого это времени офицеры армии фюрера стали бояться темноты? Я привык думать, что её боятся лишь дети? — пошутил Пфайфер и победоносным взглядом окинул большую толпу, окружавшую его. Присутствующие расхохотались, Заугель покраснел и отошёл.

— Герр Пфайфер, очевидно, не знает условий, сложившихся у нас в последнее время, — пожаловался он Генриху.

— Герр Заугель, я считаю, что вы совершенно правильно сделали, предупредив гостя о том, как опасны ночные поездки. Меня удивляет его легкомыслие и этот чисто демагогический приём. Поглядим, куда денется его храбрость ночью, если действительно на нас наскочат маки?! Нам что, мы люди военные, привыкли глядеть в глаза опасности, а этот болтун, верно, и не нюхал пороха.

И Заугелю пришлось скрыть своё волнение. Не мог же он признаться Генриху, что сам боится ехать ночью, особенно теперь, когда большой отряд маки спустился с гор. В шестнадцать двадцать Генрих и Заугель встречали на вокзале Бертину.

— Какой счастливый ветер занёс вас в наши края? — спросил гостью Генрих, как только она появилась на ступеньках вагона. Бертина была в парадной форме. Заугель не скрывал своего восхищения, глядя на приезжую.

— Попутный, барон, который дует для тех, кто умеет управлять парусами… А кто это? — Бертина протянула руку Заугелю. — У меня такое впечатление, Генрих, что в вашей дивизии собрались самые красивые офицеры нашей армии. Так куда и как мы поедем сейчас?

— Всё зависит от вашего желания: мы можем выехать машиной сегодня вечером или поездом завтра утром.

— Меня устраивает и первый, и второй вариант, так что поступайте как хотите.

Генрих заранее заказал для Бертины номер в офицерской гостинице, но она заявила, что отдыхать не станет. Зато жаждет пообедать, а потом пройтись по городу.

Попросив прощения, Заугель пошёл к Пфайферу уточнять время отъезда, а Бертина и Генрих спустились в ресторан.

— Вы так и не объяснили, Бертина, какой попутный ветер пригнал вас к нашим берегам и надолго ли? — снова спросил Генрих, когда они уютно расположились в отдельном кабинете и официант, подав заказанное, вышел.

— Иначе говоря откуда вас принесло и как долго вы будете докучать мне? — рассмеялась Бертина и с вызовом взглянула на собеседника.