И один в поле воин - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 96

В те вечера, когда к ним присоединялся Лютц, споры становились особенно острыми — все трое одинаково ненавидели войну, но совершенно по-разному представляли причины, её породившие, и будущее человечества.

Честный, но инертный Лютц болезненно переживал события, но воспринимал их с покорностью обречённого. Он не верил в возможность какой-либо борьбы со злом, порождённым, как он считал, самой природой людей. Более склонный к философским обобщениям, Матини учитывал влияние социальных сил на историческое развитие общества, но не надеялся на какие-либо существенные изменения в ближайшем будущем, ибо прогресс он понимал как очень медленное поступательное движение, медленную эволюцию. Генрих, не решаясь откровенно высказывать свои мысли, всё же старался доказать обоим ошибочность их взглядов.

Матини, как и думал Генрих, был у него — он лежал на диване и сладко спал.

— Мартин, слышишь, Мартин! — тихонько позвал Генрих. Ему и жаль было будить гостя и нетерпелось сообщить важную новость. — Поднимайся немедленно, а то оболью водой. Матини вскочил на ноги и рассмеялся.

— Я слышал, как ты вошёл, но лень было даже глаза открыть, очень уж трудна была прошлая ночь.

— Я не стал бы будить тебя, но, понимаешь, такое исключительное событие, как капитуляция Италии…

— Что?

Генрих подробно изложил то, что рассказал Эверс на совещании. По мере того как он рассказывал, лицо Матини светлело, по нему расплывалась радостная улыбка.

— А теперь приготовься выслушать неприятное: на протяжении трех дней приказано обезоружить всю итальянскую армию, — закончил Генрих. Матини побледнел.

— Ты думаешь, эти события могут коснуться тебя?

— Могут демобилизовать, правда, меня это не волнует, но приготовиться надо. Придётся идти.

— Возьми мою машину. Курт, отвези синьора Матини в госпиталь, — крикнул Генрих, приоткрыв дверь кабинета.

— Я буду очень признателен тебе, если ты разрешишь мне проехать ещё в одно место километров за пять от Кастель ла Фонте.

— Хоть за десять. Мне машина сегодня не нужна. Если скоро освободишься — приезжай сюда, только не буди, если я буду спать. Завтра, вероятно, предстоит хлопотливый денёк.

— Не думаю, чтобы я сегодня освободился рано!

Телефонный звонок разбудил Генриха на рассвете.

— Немедленно к «королю»! — послышался голос Лютца.

Вчера, по приказу штаба корпуса, были изменены все позывные офицеров штаба, и отныне генерал назывался «королём».

— В чём дело? — спросил Генрих Лютца, прибыв через четверть часа в штаб.

— Погоди! — почему-то шёпотом ответил тот и быстро пошёл в кабинет генерала.

Пробыл он там довольно долго. Из кабинета доносились телефонные звонки, громкие, сердитые восклицания генерала.

— Герр Гольдринг, — выглянув из-за двери, наконец, позвал Лютц.

В кабинете, кроме генерала и его адъютанта, был также начальник штаба оберст Кунст.

— Фон Гольдринг, берите двух автоматчиков и как можно быстрее поезжайте в Пармо, узнайте, как там у них дела. Оттуда заедете в Шатель-Дельфино. Прикажите немедленно наладить связь с дивизией.

— Простите, генерал, что именно я должен узнать?

— Как что! Разве вы ничего не знаете? — воскликнул Кунст.

— Я не успел проинформировать фон Гольдринга, бросил Лютц. Начальник штаба, как всегда отрубая одну фразу от другой, пояснил:

— Я буду краток: дело обстоит так — о разоружении стало известно итальянским войскам; некоторые из них восстали, часть бежала в горы, связь с полками прервана, есть сведения, что в некоторых местах между нашими частями и итальянцами идут бои. Понятно?

— Яволь! Разрешите выполнять?

— Не теряя ни минуты! Немедленно!

Прямо из штаба Генрих в сопровождении двух автоматчиков и Курта, сидевшего за рулём, помчался в Пармо. Через полчаса он уже прибыл в штаб полка.

— Передайте генералу, что все итальянские гарнизоны почти полностью обезоружены, за исключением двух рот, успевших уйти в горы. Боя не было — только небольшая перестрелка. Потерь с нашей стороны нет. Связь сегодня будет налажена, — сообщил командир полка оберст Функ.

Подъезжая к Шатель-Дельфино, Гольдринг услышал стрельбу и приказал остановить машину. Ясно доносились автоматные и пулемётные очереди.

— Ехать медленно! Автоматчикам приготовиться! Когда подъехала к самому Шатель-Дельфино, из города выскочил мотоциклист. Генрих приказал ему остановиться.

— Что за стрельба?

— Окружённые в казармах итальянские солдаты открыли огонь по нашим.

Машина набрала скорость и въехала в городок. Стрельба не стихала. Немецкие солдаты ходили по улицам в полном вооружении, гражданского населения не было видно.

В штабе полка Генриху сообщили, что вчера вечером часть итальянских солдат — приблизительно два взвода бежала. Не поверив слухам о разоружении, большинство солдат осталось в казармах. Но когда сегодня утром немцы окружили казармы, итальянцы открыли огонь. Сейчас к ним послан парламентёр для переговоров. Если переговоры не дадут желаемых результатов, придётся прибегнуть к более решительным мерам, чтобы к вечеру обезоружить всех.

Вернувшись в Кастель ла фонте и доложив обо всём генералу, Генрих спросил Лютца, как проходит разоружение по другим районам.

— Более менее нормально. Но в горы к партизанам бежало больше батальона. А это уже сила, с которой нельзя не считаться.

— Особенно если учесть, что партизан и без этого немало, — прибавил Генрих.

Было воскресенье, но, учитывая напряжённую обстановку, Эверс приказал всем офицерам оставаться на местах. Это нарушало планы Гольдринга. Накануне он сговорился со своим новым знакомым, бароном Штенгелем, поехать к водопаду, где, как говорили, форели сами прыгают в руки, теперь поездку придётся отложить и порыбачить часик-другой на старом месте — вблизи графского парка.

Когда Генрих спустился к водовороту возле расселины, Штенгель уже был там.

— А-а, наконец, а я думал, что вы сегодня уже не придёте! — поздоровался он, не подавая руки и продолжая наматывать удочку. — Ну как, поедем?

— К сожалению, нет! Сегодня мы, по милости генерала, работаем, — шёпотом, как и полагается опытному рыбаку, который боится спугнуть рыбу, ответил Генрих.

— Из-за этих проклятых макаронников? До сих пор не разоружили?

— Они немного присмирели, но обстановка ещё тревожная. Ровно в десять я должен быть в штабе.

— Тогда не тратьте времени, я и так вас опередил. Посмотрите-ка, какие красавицы!

— О, мне всё равно за вами не угнаться!

Штенгель действительно был мастер по ловле форелей и очень этим гордился. Когда месяц назад Генрих впервые появился на берегу с удочками, майор встретил его не очень приветливо. Но молодой обер-лейтенант с таким искренним восхищением любовался мастерством майора, а сам был так беспомощен, что Штенгелю захотелось щегольнуть.

С превосходством опытного спортсмена он объяснял обер-лейтенанту, что форель очень осторожная рыба и не так легко попадает на удочку, что ловят её на мушку и только нахлёстом, притаившись за скалой или кустиком, иначе рыба увидит рыбака, а форель не только сильная, но, и очень хитрая рыба.

Генрих почтительно, с интересом выслушивал эти пояснения, просил разрешения поглядеть, как майор держит удочки, и вообще целиком полагался на его опыт и авторитет.

Через неделю Генрих одолел все премудрости лова и стал ещё более завзятым рыбаком, чем сам Штенгель.

Общая страсть сблизила майора и обер-лейтенанта. Тем более что разницу в чинах уравновешивало аристократическое происхождение обоих и родственные связи фон Гольдринга с таким влиятельным человеком, как Бертгольд.

Вначале все разговоры вертелись только вокруг рыбной ловли. Потом круг их расширился, хотя оба были осторожны в своих высказываниях и не очень откровенны. Узнав, что Штенгель долгое время работал в разведке, — он вступил в войска СС после бегства из Англии, где его чуть не раскрыли за год до войны, — Генрих начал особенно внимательно следить за каждым своим словом и жестом. Да и майор Штенгель обходил острые вопросы — многолетняя служба в разведке приучила его к сдержанности, а практика показывала, что официальная точка зрения всегда самая правильная, особенно, с людьми, близкими к власть имущим.