И один в поле воин - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 98

Да, солдат фатерланду явно не хватает! Достаточно взглянуть на пополнение, недавно прибывшее к Миллеру. Раньше в войска СС брали только тех, у кого рост был не ниже ста семидесяти двух сантиметров, а теперь прибыли какие-то карлики — сто шестьдесят пять сантиметров. Это грань, ниже которой катиться некуда. Да разве дело только в росте? А возраст? Новые мобилизации приводят в армию все больше и больше желторотых юнцов, которых даже юношами не назовёшь или престарелых белобилетников, у которых зачастую есть уже внуки. Попробуй повоюй с такими солдатами, когда все их мысли дома, с теми, кого они покинули. Здесь уже нечего рассчитывать на положенные перед атаками порции шнапса, которые раньше бросали людей под пулемётный огонь. Быстро проглотив свою порцию, такой солдат начнёт молиться богу и креститься, прежде чем высунуть голову из окопа.

А тем временем колоссальный Восточный фронт перемалывает все новые и новые немецкие дивизии, требует свежих пополнений.

Генерал Эверс тяжело вздохнул. Он понимал, что ответственен за то, что немецкие части, так нужные фронту, приходится использовать для поддержания порядка в тылу и охраны расположенных здесь военных объектов. Для этой цели можно было бы использовать дивизии итальянских добровольцев, сформировать которые ему поручено. «Монте-Роза», «Гранд-Парадиссо»— эти громкие названия преследуют Эверса, словно жужжание назойливой мухи, даже когда он старается думать о чём-либо другом, нежели вербовка добровольцев. А сегодня эти слова особенно раздражают его. Перед уходом генерала из штаба Лютц вручил ему очередную сводку о ходе вербовки добровольцев на протяжении дня и при этом так поморщился, что Эверс понял — перелома нет.

Вспомнив, что он так и не заглянул в эти сведения, генерал подошёл к столу и раскрыл портфель. Конечно, перелом не наступил. Даже, наоборот, небольшой спад. Вчера завербовалось 150 человек, а сегодня — 120. Особенно плохо на участке, где расположен сто семнадцатый полк оберста Функа…

Этот Функ просто болван! Никакого представления о дипломатии. Для него все, не арийцы, люди второго сорта, с которыми нужно разговаривать только языком приказов. Он считает ниже своего достоинства прибегать к пропаганде, и вот результат — на его участке ни один итальянский солдат не подал рапорта о своём желании взять оружие и воевать на стороне немцев. Нет, этот грубый солдафон не пригоден для тонкой дипломатической работы. Единственная надежда теперь на графа Рамони, которого Эверсу посоветовали использовать как человека умного, хитрого и к тому же неплохого оратора. Сегодня, немедленно же надо ехать к Рамони!

Граф принял генерала очень приветливо, но на его предложение согласился не сразу.

— Не стану от вас скрывать, — сказал он Эверсу. — я не хотел бы заниматься политической деятельностью и, признаюсь вам откровенно, рисковать не только своим благосостоянием, а и жизнью. До сих пор мне удавалось, оставаясь в тени, влиять на события издалека…

— Простите, граф, но уже одно то, что вас охраняют чернорубашечники, так сказать, приоткрыло забрало, за которым вы до сих пор скрывали своё лицо.

— Но, согласитесь, немощный старик и одинокая женщина могли прибегнуть к услугам чернорубашечников как к обычной охране, независимо от того, к какой партии они принадлежат.

— Очень наивное объяснение, граф, особенно для гарибальдийцев, представляющих здесь такую силу. Вы могли бы убедить меня, но не их.

— Эти гарибальдийцы, — голова графа качнулась на тонкой шее, и морщинки на лице запрыгали с такой быстротой, что невозможно было понять — сердится граф или смеётся, тем более, что глаза, как обычно, оставались неподвижными и спокойными, — хамы, захотевшие стать хозяевами!

— Итак, вы понимаете, что оставаться в стороне нельзя? — вёл свою линию генерал. — Здесь не просто ненависть к нам, носителям враждебной идеи, а и стремление к каким то социальным изменениям… И теперь, когда генерал Бадольо… когда итальянская армия…

— Мерзкий предатель! Играя с огнём, он поджёг собственный дом! Но этот огонь испепелит и его!

— Только ли его? А может быть, и всех вас, если мы не предпримем мер?

Беседа графа с Эверсом затянулась допоздна. Но генерал уехал из замка довольный: Рамони согласился объехать все итальянские части и выступить перед ними с патриотическим призывом — во имя Италии не прекращать борьбы с врагом.

На следующее утро старый граф выехал на самый неблагонадёжный участок — район расположения 117-го полка оберста Функа.

Первое выступление Рамони прошло успешно. Даже маленький, узкогрудый, с острым, птичьим лицом оберст Функ должен был признаться себе самому, что он до сих пор недооценивал возможностей пропаганды.

Граф начал очень просто, сославшись на болезнь, он попросил прощения у присутствующих за то, что будет говорить сидя, а возможно, и слишком тихо, ведь он человек старый, слабый, не привык выступать перед такой большой аудиторией. Его заставила подняться с ложа страдания лишь горячая любовь к родине и чувство ответственности перед своими земляками и соотечественниками, которые не по злой воле, а по неведению избрали неправильный путь.

По мере того как граф говорил, его старчески дрожащий голос креп, слова звучали все более страстно, даже согбенная фигура выпрямилась в кресле, словно могучая сила вдохнула в неё жизнь, пробудила для борьбы за судьбу Италии, за судьбу всех присутствующих. И не столько аргументация графа, сколько его внешний вид произвёл впечатление на вчерашних итальянских солдат. Мучительным стыдом обожгла мысль, что их, молодых и здоровых, должен призывать к борьбе за родину этот старик с парализованными ногами. После выступления графа вербовка добровольцев пошла значительно лучше.

Выступления Рамони с неизменным успехом продолжались три дня. А на четвёртый произошло неожиданное: у итальянских солдат, как и прежде запертых в казармы, появились листовки, высмеивающие графа и его легковерных слушателей. О графе было сказано, что это хитрый лис, который старается под пышной словесной мишурой скрыть свою фашистскую сущность. А в доказательство приводился список пожертвований графа на содержание фашистской партии. Листовка заканчивалась остроумным стихотворением о том, как теперь граф Рамони ищет глупцов, готовых пожертвовать жизнью за его земли и замки.

Граф и в этот день повёл беседу, словно отец, поучающий своих детей. Но закончить ему не удалось. Кто-то затянул песенку, допечатанную в листовке, и тотчас её подхватили все солдаты. Старый граф вначале растерялся, потом, прислушавшись к словам, разозлился, а под конец просто испугался и удрал к Функу, ища защиты, — это произошло на его участке, в одной из казарм, расположенных на окраине Пармо.

Функ был взбешён не меньше самого Рамони. Кто-то смеет печатать листовки в подвластном ему районе!

Через полчаса в казарме, окружённой усиленным нарядом солдат, начался повальный обыск. Было найдено пятьдесят листовок с упомянутой песенкой и несколько листовок с ещё более крамольным текстом — гарибальдийцы призывали итальянских солдат и офицеров не поддаваться на агитацию и бежать в горы. Все попытки узнать, кто принёс листовки, где они напечатаны, результатов не дали.

— Кто-то подбросил ночью, а кто — не видали, — слышался один и тот же ответ.

Бешенство Функа требовало выхода. Взяв заложниками офицеров и солдат одной неблагонадёжной итальянской части, он приказал провести аресты и среди местного населения. А вечером был вывешен приказ, предупреждавший жителей района, что в случае неповиновения или повторения того, что произошло в казарме, заложники будут расстреляны.

Строгость наказания превосходила всё, что можно было ожидать, даже зная жестокость Функа. Она поразила не только жителей Пармо, но и самого генерала Эверса. Он приказал оберсту Функу немедленно прибыть в штаб дивизии в Кастель ла Фонте.

Эверс не принадлежал к числу мягкосердечных людей. Такие меры, как взятие заложников и даже расстрел их за чужие грехи, он считал делом обычным, вполне допустимым на войне, где тактические соображения командования обусловливают и оправдывают все. Но в данной ситуации действия Функа показались ему преждевременными, способными лишь ухудшить дело с вербовкой добровольцев. Вот почему он долго и терпеливо объяснял оберсту необходимость уменьшить количество заложников, не прибегать без серьёзной надобности к крайним мерам, хотя бы в дни вербовки, не показывать итальянцам своего пренебрежения к ним, как к людям не арийской расы.