У Черных рыцарей - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 37

— Неужели вы думаете?..

— Об этом потом…

Разговор на веранде оборвался. Нунке и Шлитсен пошли в кабинет.

— Фред, — ещё с порога начал Нунке, — ваш отъезд откладывается на день-два. Приезжает какое-то начальство, и весь личный состав школы должен быть налицо.

Фред молча поклонился.

Тем временем Шлитсен позвонил в таверну и приказал:

— Вилли! К вам прибудет особа по фамилии Думбрайт… Повторяю, Думбрайт. Будете сопровождать его до самой школы. Все, о чём он станет расспрашивать, запомните и доложите мне.

Думбрайт приехал даже раньше, чем его ожидали. В тот же день вечером к Фреду зашёл Воронов и чуть ироническим тоном сообщил:

— Поздравляю с прибытием высокого гостя!

— Кто же он, этот гость, да ещё высокий?

— Точно не скажу, но мне кажется, я где-то его видел.

— Не спрашиваю, где и когда, потому что догадываюсь о характере встречи.

— Пустое! Дела давно минувших дней, иначе я бы сразу узнал его. Где же именно я с ним встречался? Погодите, погодите, кажется, вспомнил. Точно! Мы встретились с ним осенью 1942 года в Швейцарии, куда я сопровождал князя Гогенлое — он же Паульо для каких-то тайных переговоров с одним влиятельным американцем, который скрывался под фамилией Балл. Обязанности одного из секретарей при тайном посланце дяди Сэма выполнял этот Думбрайт. А ещё говорят, Воронов постарел, у Воронова склероз… Нет, есть ещё порох в пороховницах!

— Жаль, что вы часто подмачиваете его, генерал. Это не может не отражаться на памяти.

— Ко всем чертям память! А что, если я сам мечтаю её потерять? Чтобы забыть, кем я был и кем стал… Но ничего! Ещё год и… — Воронов свистнул, махнув рукой.

— Не понимаю, — вопросительно поглядел Фред.

— Через год кончается мой десятилетний контракт. Получу пенсионное вознаграждение, уеду в Италию или Швейцарию… Выстрою домик в русском стиле, посажу сад и буду спокойно доживать век.

— Ворон мечтает о собственном гнезде в счастливой Аркадии?

— Да! Поэтому и приходится низко кланяться, даже тогда, когда хочется стукнуть кулаком по столу и во весь голос крикнуть — остолопы!.. Вот и ищу утешения на дне рюмки. А теперь принесло этого Думбрайта, провалиться бы ему, и Нунке объявил сухой закон…

— Гость, верно, отдыхает с дороги…

— Какое там! Только прибыл, тотчас заперся с Нунке и Шлитсеном в кабинете, просидели там с час. А теперь ходят, осматривают школу. Заглядывают в каждый уголок.

— У вас уже были?

— Ко мне прибудут позже всех — мои комнаты в конце правого крыла. Зашли бы как-нибудь вечерком! Посидели бы, потолковали… Так и подмывает расспросить, что вы видали в России.

— Грустите всё-таки по родной земле?

— Раньше высмеял бы любого, задавшего мне подобный вопрос. Отряхнул бы прах с ног и трижды перекрестился. А теперь вот сосёт тут и сосёт! И чем ближе к смерти, тем сильнее. Ненавижу, проклинаю, а тянет…

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату по-хозяйски вошёл высокий незнакомец, без пиджака, в одной рубашке с короткими рукавами.

— Мистер Думбрайт, которого мы все с таким нетерпением ждали, — представил Нунке.

Лицо Думбрайта было квадратным. Небольшие глаза прятались под густыми нависшими бровями, которые образовывали горизонтальную линию, отделяющую верхнюю часть лица. Нижнюю, с тяжёлым двойным подбородком, пересекал широкий рот.

— Старый наш сотрудник, воспитатель русского отдела, знаток царской разведки, генерал Воронов и воспитатель, который должен его заменить, Фред Шульц, — отрекомендовал Нунке, с подчёркнутой учтивостью обращаясь к гостю.

— Я вам говорил…

Чуть шевельнув рукой, словно говоря «знаю», Думбрайт с откровенной бесцеремонностью рассматривал только что представленных воспитателей.

— Сколько лет? — спросил он Воронова.

— Семьдесят первый. Через год кончается контракт.

— Мечтаете об отдыхе? Рано! Старые дубы покрепче молодых. А если учесть ваш опыт…

— Опыт опытом, а старость старостью…

— Старость? А ну, дайте руку!

Соединив руки в крепком рукопожатии, Воронов и Думбрайт стояли друг против друга не шевелясь. Лишь по тому, как краснели их лица, можно было догадаться, что каждый вкладывает в это пожатие всю свою силу. Вот тела их ещё больше напряглись, лица побагровели. У генерала оно стало багрово-красным, присутствующие были уверены, что он сдаёт. Но произошло неожиданное.

— Ой! — приглушённо вскрикнул Думбрайт и едва не присел от боли.

Глаза Воронова ещё возбуждённо блестели, но в голосе чувствовалась растерянность.

— Простите, ради бога, простите! Мне надо было предупредить, что я этими руками когда-то подковы сгибал, — оправдывался генерал.

На губах Думбрайта впервые появилась улыбка.

— Но ведь вы на четверть века старше меня! Отлично, просто отлично! 0'кей, старина! — Думбрайт снисходительно, как старший младшего, похлопал Воронова по плечу.

— Попробуем и с вами? — повернулся Думбрайт к Фреду.

— Упаси боже! Вы мою руку просто раздавите… Вот на ринге обещаю продержаться минут десять. Вы ведь куда высшей категории… Впрочем…

Думбрайт прищурился и впился глазами в Фреда, словно ощупывал его.

— Фигура тонкая, но скроен ладно… Расчёт на ловкость, молниеносность и меткость удара… Чувствуется натренированность.. — медленно изрекал он фразу за фразой.

Манера Думбрайта разговаривать была чем-то оскорбительна для присутствующих. Он словно совершенно не замечал окружающих, а просто вслух высказывал свои мысли, бесспорность которых подчёркивал категоричностью тона, каким произносил каждое слово, — всё равно, шла ли речь о вещах важных, или о мелочах.

Несколько обескураженные неожиданным поведением гостя, Нунке и Шлитсен переглянулись, словно спрашивая друг друга, как себя вести.

— Я вижу, мистер Думбрайт, вы любите спорт… осторожно начал Нунке.

— Не то слово! Спорт для нас с вами не цель, а способ. Оружие. А оружие должно бить без промаха. Мне нравится, что ваши парни из русского отдела выносливые. Даже старик, а вот молодой… Так, говорите, бокс? А что, если на кулачки? Как Тарас Бульба с Остапом?

— Вы знаете Гоголя? — удивился Воронов.

— «А поворотись-ка, сыну», — без всякого акцента хвастливо процитировал Думбрайт, с насмешливым превосходством посматривая на генерала.

— Не ожидал, никак не ожидал… — развёл руками тот. — Откуда, каким образом?

— Я, мистер Воронов, жил в России со времён Деникина до начала последней войны. Двадцать лет! За такой срок можно изучить не только язык и литературу, а и… — Думбрайт не стал уточнять, что именно он изучал в России, но присутствующим это было ясно и так.

— Может быть, на этом закончим сегодня рабочий день и вы отдохнёте? — предложил Нунке. — Простите, если, не зная ваших вкусов…

— Отдыхать я приучил себя раз в сутки — ночью, остановил его Думбрайт.

— Тогда продолжим наш осмотр?

— Напрасная трата времени! Общее впечатление о вашем заведении у меня уже сложилось.

— О, конечно, конечно!.. Лишняя деталь ничего не прибавит к картине, увиденной опытным глазом… — угодливо согласился Нунке. — Мы, немцы, много теряем из-за склонности к чрезмерной пунктуальности. Есть грань, за которой частности перерастают в свою противоположность. К сожалению, должен сказать это о своих соотечественниках. Озабоченные деталями, они зачастую за деревом не видят леса, не способны к быстрым обобщениям. По мере сил я стараюсь избавиться от этой, так сказать, национальной черты, и мне очень приятно, мистер Думбрайт, что вы не придираетесь к мелочам, а с первого взгляда сумели…

Брови Думбрайта нетерпеливо шевельнулись и снова вытянулись в прямую линию.

— Вам неплохо было бы избавиться ещё от одной национальной черты: многословия, — язвительно бросил он и повернулся лицом к Воронову и Фреду. Рад познакомиться с вами, — сказал он с деловитой сдержанностью, тем самым давая понять, что к первоначальному фамильярному тону беседы возврата быть не может. — Прежде всего, прошу всех сесть, ибо разговор будет длинным.