Центурион - Долгова Елена - Страница 95

– А где мать Наан? – спросил Стриж. – Я оставлял попечительство ей.

Иллирианцы молчали с каменными лицами. Рыжеволоска смутилась.

– Я не помню такой сестры, мы незнакомы…

– Этого не может быть. Мать Наан, настоятельница одиннадцатого храма сестринства Святого Разума… Если вы привезли Нину, вы должны были встретиться с Наан.

Монашка поправила лиловый клобучок и спрятала костлявые пальцы в широких рукавах.

– Простите, мастер, я получила вашу дочь в управлении прето.

– Погодите, леди, но ваш орден – сплоченная организация, вы не могли не знать мать Наан. Скажите правду.

Женщина затравлено молчала, на ее верхней губе выступили крошечные бисеринки пота. Выждав паузу, вмешался рослый командир преторианцев:

– Не трудитесь зря, Дезет, оставьте ее, сестры – всего лишь слабые женщины. Мне кажется, я могу легко разрешить недоразумение. По нашим сведениям, мать Наан скоропостижно скончалась месяц назад. Посмертно у нее нашли z-поражение мозга, это фатальная, неизлечимая болезнь. Если полжизни тратишь на проповедь веры среди босяков и нищих подонков, нетрудно подхватить редкостную заразу.

…Оставалось лишь подавить вспышку бессильного, бесполезного гнева. “Не творите насилия в ответ на насилие. Жизнь любого человека равно бесценна… ” Стриж на минуту отвернулся, вспоминая сильные руки и умные, птичьи глаза старухи.

“Ее заразили,” – понял он. “Или убили и состряпали заключение задним числом. Это еще один привет нам от его величия Оттона Иллирианского. Принцепс косвенно дает понять, что он мог бы сделать с моим ребенком. Мог, но не сделал, милостивец наш, показав мне только контур такой возможности. Он метит в меня ядовитой стрелой, одновременно заявляя права хозяина, это маленькое напоминание о том, что нельзя изменить прошлое. И это стоило жизни честной Наан.”

Дезет повернулся к рыжей монашке:

– Мне очень жаль, леди. Примите мои искренние соболезнования – ваш орден постигла отнюдь не пустячная утрата…

Преторианец с непроницаемым видом ждал. Стриж обратился к нему с бесцветной вежливостью:

– Мастер посланник, прошу располагаться на отдых. Вам и вашим людям дадут все необходимое. Мы поговорим завтра.

…Он думал остаток дня и вечер, пытался представить лицо ушедшей навсегда Наан, но так и не смог. Грузный силуэт принцепса бесцеремонно оккупировал память Алекса, циничный смешок хозяина лез в уши. Принять помощь диктатора, укрепив тем самым незримую шлейку, на которой держат его, Стрижа? Отвергнуть? – но это подобно смерти для северо-восточных территорий. Выбирать между меньшим и большим злом легко, дружок, а ты попробуй побегать между злом и грязью…

…северо-восток, это место теперь – единственный и последний оставшийся у тебя дом. Ты будешь защищать свой дом любыми средствами?

Ночь упала занавесом, отделяя от зрителя доигранную сцену.

Тьма строила уродливые гримасы, Стриж иронично и понимающе улыбался тьме. Интересно, что бы сказал по этому поводу сатана-Аналитик?

…Соглашения с Порт-Иллири не доверили бумаге, и, тем не менее, они состоялись. Повозка истории сменила колею.

* * *

Негласное перемирие луддитов с преданными Калинус-Холлу войсками не могло продлиться долго, Вандея северо-востока жила своей жизнью, в невероятном рывке пытаясь максимально использовать отпущенное судьбой время. Стриж работал, как заведенный, то лавируя в дружеско-вражеских дискуссиях с мрачным, озлобившимся на весь свет Ральфом, то принимая поставки из-за восточных гор. Небо Каленусии оставалось чистым и безмятежным, никакой авиации – оружие везли перевалами. Быстро разворачиваемые технологические модули наскоро ставили в замаскированных под зернохранилища ангарах. Луддиты встали к станкам, подавив отвращение привычными мыслями о высшей целесообразности Разума.

Порт-Калинус замкнулся в яростном неприятии свершившегося – повстанцев северо-востока не признавали воюющей стороной, проскрипционные списки пополнялись, росли награды, обещанные за выдачу лидеров мятежа, вечно занятый Стриж перестал отслеживать рост собственных котировок. Лето пришло вместе с войной – шаткий мир взорвался волной насилия. Первый раз за все время “гражданских беспорядков” в ход пошла авиация, горели заречные деревни, Таджо заволокло рыжим дымом подожженного пластика. Центурии повстанцев сражались с отчаянием обреченных. Ментальные наводки, усиленные ретрансляторами, валили вертолеты конфедератов, преодолевая защиту – у персонала сдавала психика. Всем потенциально боеспособным, но лишенным псионического таланта, по приказу Ральфа без сантиментов раздали обычное оружие.

Бои продолжались всего три месяца и кончились ничем – Конфедерация откатилась от границ фермерской Вандеи. Для конфедератов ничья означала поражение – престиж немедленно упал до самой нижней отметки. В западных секторах необходимость в чрезвычайном положении отпала, после восстановления обычной судебной процедуры обнаружили, что немалой части арестованных псиоников в качестве обвинения нечего предъявить. Затюканные правозащитные общества робко возмутились. Фантом нажал на обычные информационные рычаги, но они ходили чрезвычайно туго, “подзаржавев” в крови проскрипций. Выжившие сенаторы-сенсы мечтали вернуться на красного дерева скамьи. За ними не значилось вины, кроме пресловутого пси-теста, а раз так – нашлись и сочувствующие. Как следствие, Сенат сотрясали скандалы, ненависть и растерянность витали под сводами Калинус-Холла, верхи удержались лишь благодаря непререкаемому авторитету Барта, который так и не снял траура.

Наступила пауза событий. Факт отделения северо-востока замалчивали как непристойную болезнь сына-подростка. Уцелевшие в гражданской мясорубке псионики нелегально потянулись в мятежный сектор. Случалось, их ловили на границе, чрезвычайное положение там все еще действовало – пойманных зачастую расстреливали на месте, трупы жгли, словно дело касалось зачумленных. Более везучие беглецы прорывались, чтобы пополнить центурии повстанцев.

В пределах пока безымянных северо-восточных территорий бродили разные настроения. Затяжная война с Каленусией прельщала отнюдь не всех. Мир с метрополией требовал обозначить новые реалии.

По этому поводу между Ральфом и Стрижом состоялся небезынтересный диалог. Немного смирившийся со своим состоянием псионик постучал бесполезной тростью о стол:

– Алекс, нам надо определиться со статусом.

Покрытый серым налетом усталости Стриж легко согласился. Сказано – сделано, религиозные общины сектора выставили своих представителей. Уполномоченные заседали в самом большом здании местечка Арбел, стены провинциального храма Разума едва вместили всех.

Собрание представляло собой странное, но яркое зрелище: луддиты и сенсы – беженцы с запада, чьим основным занятием стала война, соседствовали с коренными жителями заречья; первые почти поголовно носили потрепанный камуфляж, вторые еще сохранили характерный облик каленусийских фермеров. Лица псиоников чуть заметно выделялись в толпе – легким сиянием ауры с точки зрения себе подобных и отпечатком длительной усталости – для всех остальных.

Ральфа доставили в кресле. Стриж сел рядом, лицом к собранию, нулевик не чувствовал осторожных ментальных прикосновений – он видел только глаза людей. Прекрасные, яркие, горящие надеждой глаза женщин, искристые взгляды псиоников, пристальный прищур солдат.

Дезет повернулся к Ральфу:

– Начинай, пора.

Тот улыбнулся, косо вздернув левый угол рта и сказал шепотом:

– Нет, это на две трети твое дело, Алекс. Я, калека, ты здоров, не стану перебегать дорогу приятелю. Удачи.

Стриж встал, шум собрания накатывал рокотом ветра и прибоя. Он помедлил, мысленно навсегда оставляя позади кипящую под ударами излучателей воду и настороженный лес на берегу Рубиконы, скалы и туман Лимба, пепел навсегда покинутого Туле, спаленного мальчишку, грязь и отчаяние отступления, узкий холмик на могиле Иеремии и трагический профиль матери Наан, мертвых друзей и ушедших врагов.