Проклятие лорда Фаула - Дональдсон Стивен Ридер - Страница 98

Но его попытка пошутить только озадачила великана. Спустя несколько мгновений тот медленно спросил:

— А другие… Прокаженный — слово неподходящее. Оно слишком короткое для обозначения таких, как ты. Мне не знакомо это слово, но мои уши не слышат в нем ничего, кроме жестокости. Кавинант сел на своем ложе и отбросил одеяло. — На самом деле это не так уж и жестоко. — Предмет разговора, казалось, внушал ему стыд. Пока он говорил об этом, он не мог смотреть в лицо великану. — Это либо бессмысленная случайность, либо полнейшая закономерность. И если бы это было жестоко, то оно случалось бы чаще.

— Чаще?

— Конечно же. Если бы проказа была актом жестокости — Создателя или кого-то еще, — она не была бы столь редка. Зачем довольствоваться несколькими тысячами несчастных жертв, если можно иметь несколько миллионов?

— Случайность? — пробормотал великан. — Друг мой, ты смущаешь меня, говоря об этом с такой поспешностью. Возможно, в твоем мире Создатель может противопоставить Презирающему лишь ограниченную силу.

— Возможно. Но я думаю, мой мир живет совсем не по тем же законам, как у этого.

— Но, тем не менее: ты сказал — разве не так? — что прокаженные есть везде.

— Это было шуткой. Или метафорой. — Кавинант сделал еще одну попытку превратить свой сарказм в юмор. — Я никогда не видел разницы между этими понятиями.

Великан долго смотрел на него, потом спросил осторожно:

— Мой друг, ты шутишь?

Кавинант встретил взгляд великана зловещей усмешкой.

— Кажется, нет. Но не беспокойся об этом. — Кавинант решил, что пора бы прекратить этот разговор. — Неплохо было бы поесть чего-нибудь. Я голоден.

К его облегчению, великан тихонько засмеялся.

— Ах, Томас Кавинант, ты помнишь, наверное, наше путешествие по реке в Твердыню Лордов? Наверное, в моей серьезности есть что-то такое, что возбуждает аппетит.

Протянув руку куда-то в сторону, он достал поднос с хлебом, сыром и фруктами, а также с флягой вина. Пока Кавинант поглощал пищу, он продолжал тихо посмеиваться. Насытившись, Кавинант решил наконец-то оглядеться вокруг. И испытал настоящее потрясение, обнаружив, что пещера была обильно украшена цветами. Гирлянды и букеты лежали повсюду, словно за ночь каждый ранихиец вырастил сад, изобилующий белыми цветами и зеленью. Белое и зеленое смягчало суровую обстановку Обители, создавая впечатление, что камни покрыты прекрасным ковром.

— Ты удивлен? — спросил великан. — Эти цветы — в твою честь. Многие ранихийцы собирали их всю ночь. Ты тронул сердца ранихинов, а ранихийцы — не бездушны, хоть и не отличаются благодарностью. Их посетило чудо — пятьдесят ранихинов предложили себя одному человеку. Я думаю, что подобным ранихины не почтили бы даже сам Анделейн. Поэтому они выказали тебе ту честь, какая оказалась им по силам. А раньше, до Осквернения, они могли бы оказать тебе куда более запоминающуюся честь. — Честь? — эхом отозвался Кавинант. Великан уселся поудобнее и сказал, словно начиная длинное повествование:

— Я знаю об этом лишь по словам других, потому что сам не видел, какой была Страна до Осквернения. Тогда ранихийцы могли бы выказать такую честь, которая запомнилась бы тебе надолго. В те времена все было гораздо прекраснее, но даже у Лордов не нашлось бы такой красоты, которая сравнилась бы с великим искусством ранихийцев. Оно называлось костяной скульптурой — анундивьен йаджна на языке древних Лордов. Из скелетов, очищенных на Равнинах Ра стервятниками и временем, ранихийцы изготавливали фигурки редкого правдоподобия и красоты. В их руках — и под властью их песен — кости сгибались и становились мягкими, как глина, принимая самые причудливые очертания, так что из белой сердцевины ушедшей жизни ранихийцы делали эмблемы для живых. Сам я никогда не видел этих фигурок, но память о них жива еще среди великанов. В лишениях и бедствованиях, за долгие поколения голода, скитаний и бездомности, принесенных ранихинам и ранихийцами Осквернением, искусство костяной скульптуры было утрачено.

Голос его становился все тише, но спустя миг он громко запел:

Тишина уважительного внимания окружила его. Несколько домозаботящихся остановились рядом с ним, чтобы послушать. Немного спустя один из них махнул рукой в сторону площадки перед входом в Обитель, и Кавинант, переведя туда взгляд, увидел Гибкую, быстро пересекающую открытое место. Ее сопровождал Лорд Морэм верхом на красивом чалом ранихине. Это зрелище порадовало Кавинанта. Он допил вино и отсалютовал Морэму.

— Да, — сказал Морестранственник, заметив взгляд Кавинанта, — много событий произошло этим утром. Высокий Лорд Протхолл предпочел не предлагать себя, сказав, что его старые кости будут более к лицу лошадке поменьше, имея в виду, как мне кажется, что опасается, как бы его старые кости не оскорбили ранихинов. Но он напрасно недооценивает свои силы. Кавинант почувствовал в глазах великана какой-то намек.

— Однако он все же собирается после окончания похода сложить свои полномочия — если, конечно, этот поход закончится для него удачно, — сказал он Морестранственнику.

В глазах великана появилась улыбка, — Это пророчество?

Кавинант пожал плечами.

— Ты знаешь это не хуже меня. Он слишком много думает о том, что ему не удалось овладеть Учением Кевина. Он считает себя неудачником, и будет по-прежнему думать так, даже если ему удастся вернуть Посох Закона. — Это и в самом деле пророчество.

— Не смейся, — внутренне Кавинант понимал, что его знание исходит из того факта, что Протхолл отказался быть выбранным ранихином. — Лучше расскажи мне о Морэме.

Великан с готовностью отозвался:

— Лорд Морэм, сын Вариоля, был выбран сегодня ранихином Хайнерил, который раньше был скакуном Тамаранты, жены Вариоля. Великие лошади вспоминают о ней с уважением. Ранихийцы говорят, что никогда прежде ни один ранихин не выбирал себе второго седока после смерти первого. Воистину, на Равнины Ра пришло время чудес.

— Чудеса, — пробормотал Кавинант. Ему не хотелось вспоминать о страхе, с которым смотрели на него все ранихины. Он заглянул во флягу, словно ее пустота могла оказаться обманчивой.

Одна из домозаботящихся, заметив его жест, заспешила к нему с кувшином. Кавинант узнал Веселую. Она приближалась к нему среди цветов, затем остановилась. Когда она заметила, что он видит ее, то опустила глаза. — Я хотела бы наполнить вашу флягу, — сказала она, — но не знаю, как это сделать так, чтобы не обидеть вас. А вы принимаете меня почти за ребенка. Кавинант состроил гримасу, глядя на нее, — она была для него словно живым упреком, и он весь внутренне сжался. С усилием, сделавшим его голос холодным и официальным, он сказал:

— Забудь о том, что было прошлой ночью. Это была не твоя вина.

Неуклюжим движением он протянул ей флягу. Она подошла ближе и стала трясущимися руками наполнять ее. После этого он отчетливо произнес: — Спасибо.

Она несколько мгновений дико смотрела на него, затем ее лицо смягчилось, и она улыбнулась. Ее улыбка напомнила ему о Лене.

Через силу, как если бы она была лишней ношей, от которой он добровольно отказался освободиться, Кавинант указал ей на место рядом с собой. Скрестив ноги, Веселая села возле его ложа, сияя от счастья и чести, оказанной ей Кольценосцем.

Кавинант попытался придумать для нее какие-нибудь слова, но прежде чем ему удалось сделать это он увидел вохафта Кеана, входящего под свод Обители. Кеан шел прямо к нему тяжелой походкой, словно преодолевая силу взгляда Кавинанта, но когда приблизился к Неверящему, то колебался лишь мгновение, прежде чем задать вопрос:

— Мы беспокоились за тебя. Жизнь нуждается в питании. С тобой все в порядке?

— В порядке? — Кавинант почувствовал, что вторая фляга вина начала оказывать на него воздействие. — Ты разве сам не видишь? Я вот по тебе вижу, что ты здоров, как дуб.

— Для нас ты закрыт, — сказал Кеан бесстрастно, но в то же время и неодобрительно. — То, что мы видим, — это не ты.