В ожидании козы - Дубровин Евгений Пантелеевич - Страница 24

Лес весело шумел под ветром и солнцем. Все кругом было светло, празднично, и я даже намека не находил на ночные ужасы. Мы долго плутали по тропинкам и полянам. В конце концов даже я начал сомневаться, было ли все это. Пацаны принялись подсмеиваться, как вдруг мы наткнулись на волка. Над ним уже вились зеленые мухи. Зрелище было настолько страшным, что мы не решились приблизиться, а смотрели издали. Рекса нигде не было. Мы очень долго искали его, но так и не нашли.

Я увидел его сам, когда шел домой. Рекс полз по дороге, оставляя за собой в пыли кровавый след. Он полз очень медленно. Отдохнет, а потом опять ползет.

Я снял брюки и устроил на них носилки. Я положил на них Рекса и потащил его по пыли, как по глубокому снегу. Так тащил я его очень долго, до самого обеда, и когда уже показалась деревня, я увидел Вада.

– Что случилось? – бросился он ко мне.

Мы сели на пыльную траву, и я рассказал ему о событиях этой ночи. В рассказе они выглядели еще более страшно. И только здесь я по-настоящему испугался. Брат покачал головой. Это было явное неодобрение. Еще ни разу брат не сомневался во мне.

Презрение

Я очень боялся, что посмотреть на нас сбегутся люди, но улица была пуста: все работали в поле. Только возле одного из домов стоял очень толстый человек и смотрел на нас из-под руки.

– Он туберкулезный и ест собак, – сказал Вад.

Видно, в мое отсутствие брат не терял времени даром. Толстяк вышел на дорогу.

– Подожди, ребята, – сказал он. – Это чья собака?

– Наша, – ответил Вад довольно грубо.

– Что с ней?

– Ничего.

Но толстяк не обиделся.

– Крепко ее отделали. Сдохнет.

Мы не ответили и налегли на ремень.

Толстяк пошел следом.

– А здоровая, – бубнил он сзади. – Что твой телок. Кило на сорок потянет. И жиру до хрена.

Возле нашей калитки он сказал напрямую:

– Слышь, братва, отдайте ее мне, все равно сдохнет. Яму копать надо, возня. Я три сотни заплачу.

– Не продается, – сказал я. – Поищите в другом месте.

– Я уже их всех в поселке съел. Больной я, ребята, мне собачий жир нужен… Неужели вам жалко дохлятины?

– Жалко! – сказал Вад, и мы ушли в дом.

Из окна мы видели, как толстяк постоял еще немного, глядя на Рекса, потом взял палку и ткнул овчарку в бок. Рекс оскалил зубы. Толстяк бросил палку и ушел.

– Вари кулеш с салом, я пойду Рекса напою.

Я налил в миску воды и вышел во двор. Рекс лежал на животе, положив морду на лапу, и тяжело дышал. С его языка капала пена.

– Пей, – оказал я.

Рекс открыл глаза, посмотрел на меня и отвернулся.

– Пей, пей, – удивился я.

Но овчарка продолжала смотреть в сторону. Вышел Вад с чугуном.

– День не пил и не хочет.

– Ну-ка! Дай! – Брат взял у меня миску и протянул ее Рексу. Рекс набросился на воду. Вад принес еще. Рекс выпил и ее.

Тут у меня появилась одна мысль.

– Принеси хлеба, – попросил я.

Вад принес. Я протянул овчарке кусок. Она отвернулась. Тогда дал хлеб Вад. Рекс жадно съел. Вад уставился на меня.

– Понимаешь, – невесело рассмеялся я, – этот чудак воображает, что мы ходили на какое-то боевое задание, Ну и что я… вроде струсил… оставил одного с волками. . Он привык там, у партизан, что они всегда подоспевали ему на помощь. Но у них были ножи или автоматы, а у меня один будильник.

– Ясное дело, – сказал Вад.

– Посмотрел бы я, кто бы бросился на волков с голыми руками.

– Конечно, – сказал Вад.

– Но разве собаке объяснишь?

– Собака есть собака, – сказал Вад.

Но все-таки было неприятно проходить через двор и видеть устремленные на тебя презирающие глаза. Пусть даже собачьи. Меня еще никогда никто не презирал.

Сладкое бремя славы

Утром мы не пошли в райцентр, так как надо было ухаживать за Рексом. Мы промыли его раны, залили йодом и забинтовали. Рекс чувствовал себя лучше, аппетит у него был неплохой, и он свободно управился с кулешом, который мы ему сварили. Но ел он по-прежнему лишь из рук Вада. Я думал, что его презрение за ночь пройдет, и был удивлен таким злопамятством. Я даже пошел на не очень хороший прием. Я поджарил кусок сала и сунул его под нос овчарке. Рекс корчился и глотал слюни, глядя на сало, но так и не съел, пока я стоял рядом. Стоило мне отвернуться – сало исчезло.

Мы с Вадом хорошо позавтракали и отправились на пруд. Там по-прежнему торчал лишь один Иван. Он ловил рубашкой селявок.

– Привет! – крикнул Вад.

Иван выронил рубашку.

– А… это вы…

– Ты чего ж это не заходишь? Чугун я за тебя мыть, что ли, буду?

– Та ж вы сами голодные.

– Чудак! Мы сало с кашей каждый день давим. Понял? А обмывки выливаем!

– Выливаете?! – ужаснулся Иван. – Чи вы дурные? Так я буду…

Иван не успел сказать, что он будет всегда мыть чугун. С околицы деревни донесся странный звук. Мы все разом посмотрели туда. В деревню торжественно входила средневековая процессия. Четверо негров несли украшенные зелеными ветвями носилки, на которых возлежал не кто-нибудь, а сам Комендант. Впереди него шел горнист и изо всех сил трубил в пионерский горн. Сзади валила толпа. Наверно, Утиное не видело никогда такого. Из домов повылезали старики и старухи, высыпала мелюзга. Процессия направилась прямо к нашему дому. Показывал дорогу «кодле» Виталька Ерманский.

Мне стало немножко не по себе. Что это все значит?

Носильщики опустили Коменданта перед нашей калиткой. Он взял палку и пошел к нам во двор. Увидев нас, горнист схватился за горн, и дикие звуки пронеслись над деревней. Потрясенный Рекс хотел вскочить, но не смог. Он лишь пошевелился и оскалил зубы.

Вперед выступил Шептун. Он вытащил из кармана бумажку и стал читать торжественным голосом:

– За исключительное мужество, выразивши… шееся в борьбе с волком, оказать Виктору… гм … не знаю, как фамилия… высшие почести.

Комендант сделал знак, двое кинулись на меня и уложили на носилки. Горнист затрубил, мелюзга завизжала и меня потащили по улице. Сзади, держась одной рукой за носилки, ковылял Комендант, за ним все остальные. Сделав круг почета, мы вернулись к дому. Это означало «отдать высшие почести».

– А теперь – пир! – распорядился Комендант.

Вскоре наш двор превратился в цыганский табор. Горел костер, пеклась картошка, варилась каша. Заготовительная группа ушла в глубокий рейд по тылам Утиного и вернулась не с пустыми руками. Шептун хоть и ворчал, что такой бедности ему не приходилось видывать, однако вывалил из мешка дикие яблоки и двух сусликов. Сусликами занялся сам Комендант. Он приготовил из них великолепные шашлыки.

Во время пира я вновь описывал встречу с волками, и каждый раз она обрастала все новыми и новыми подробностями, совершенно независимо от меня. Я с ужасом видел, что от рассказа к рассказу я становлюсь все храбрее, волки трусливее, а роль Рекса все больше и больше сводится на нет. Видел, но ничего не мог с этим поделать. Когда же я изобразил в лицах, как душил вожака, то понял, что надо остановиться во что бы то ни стало.

Рассказ об удушении вожака произвел сильное впечатление. Часть «кодлы» стала кричать, что оказать высшие почести – слишком мало. Надо назначить меня по крайней мере заместителем Коменданта. Это уж было, конечно, слишком. Заместителем Коменданта был Шептун. Он занимал этот пост давно и много сделал для процветания «кодлы». Разгорелись жаркие споры. Комендант сидел подле костра и жарил шашлыки, нахмурив лоб, видно что-то обдумывал.

– Надо голосовать, – сказал он наконец.

Те, кто был за меня, отошли в правую сторону, кто за Шептуна – в левую. Возле костра остались лишь Комендант, я, Шептун и Вад.

Борьба развернулась не на шутку. Она шла с переменным успехом около часа и собрала возле нашего дома большое количество любопытных. Привыкшие к тишине утиновцы с изумлением смотрели на это светопреставление.

Наконец мои сторонники победили. Группа Шептуна, ободранная, растерзанная, была загнана в угол двора и безоговорочно капитулировала. В результате всеобщего, прямого, но отнюдь не тайного голосования я стал заместителем Коменданта. Шептун пожал мне руку.