Царь мышей - Абаринова-Кожухова Елизавета - Страница 115

И Его Высокопреосвященство с неожиданной прытью кинулся прочь.

— Говори, что хочешь, — крикнул ему вослед самозванец. — Кто тебе поверит, когда ты сам же меня благословлял?!

— Государь, а не слишком ли вы круто с ним? — почтительно спросил Глеб Святославович.

— Да, чего-то я малость погорячился, — самокритично согласился «Государь». — Ну ладно, чтобы не выступал много, так уж и быть, разрешим ему в те дни, когда не будет представлений, проводить в Ампилии его дурацкие богослужения… Глеб Святославович, об чем бишь я толковал, когда ихнее Преосвященство меня сбило с панталыку?

— О том, что вы собираетесь играть шлюшку Марусю, — напомнил Глеб Святославович.

— Да-да-да, вот именно, — подхватил самозванец. — А в образе Марусиного любовничка я вижу нашего почтенного градоначальничка, сиречь князя Длиннорукого. Кстати, где он?

— В дороге, — сообщил Глеб Святославович. — Ты ж сам, Государь, отправил князя послом в Ливонию, а на его место назначил господина Рыжего.

— Неужели? — Путята удивленно обернулся к Рыжему.

Рыжий молча извлек из-под кафтана царский указ и предъявил его Путяте.

— Да уж, после… после нынешнего происшествия что-то с памятью у меня стало, — ничуть не смутился самозванец. — Так что будьте уж так любезны — коли я еще чего позабуду, то напоминайте безо всякого стеснения!..

— Ну, что скажете? — Серапионыч оторвался от «экрана» и проницательно глянул на друзей.

— Дело ясное, что дело темное, — рассеянно откликнулся Дубов.

— Из огня, да в полымя, — добавила Чаликова. — Ясно одно — Васятке в этот гадюшник возвращаться никак нельзя.

— Я так думаю, что нам пока что надо бы проследить за развитием событий, — в раздумии промолвил доктор, — а уж потом решим, стоит ли вмешиваться. А то как бы еще хуже не вышло!

— Что ж, пожалуй, — не очень охотно согласилась Надя. Не то чтобы она разделяла докторскую осторожность, но опыт последних дней наглядно подтверждал его правоту. — Вася, а как вы считаете?

— Да-да, Наденька, я с вами полностью согласен, — невпопад ответил Василий. Как только Надежда с Серапионычем затеяли обсуждение извечного вопроса «Что делать?», Дубов наклонился к самому кристаллу и что-то чуть слышно прошептал. Самозванец и его соратники тут же исчезли, и по грани побежали полосы, которые сначала были черно-белыми, а потом незаметно начали принимать различные цвета.

— Признайтесь, Вася, вы что-то задумали, — сказала Надежда, невольно любуясь необычною цветовой гаммой. — Должно быть, попросили кристалл о чем-то таком, на что он не способен.

— И я даже догадываюсь, о чем, — добавил доктор.

— Да, — кивнул Василий. — Знаете, я в последние дни ловлю себя на том, что поступаю совершенно нерационально и нелогично. И ничего не могу с собой поделать. Вернее, даже не столько не могу, сколько не хочу. Вот, например, когда я решил задержаться в Царь-Городе. Да, конечно, устроить побег боярина Андрея. Но главное-то для меня было в другом — отплатить Путяте за его хамство. Хотя раньше я такие пустяки и в голову никогда не брал. А теперь… Я прекрасно понимаю, что это невозможно, потому что невозможно. И тем не менее попросил кристалл показать… показать Солнышко. Я знаю, что вы скажете — что «того света» не существует, а если он и есть, то его нельзя увидеть, даже через колдовской кристалл. Но ведь вы же видели Солнышко вчера!

— Вчера двадцать лет назад, — мягко уточнила Надя. Ей было искренне жаль Василия, а в голове мелькнула мысль: непременно надо завтра сходить на почтамт и позвонить в Москву родителям и Егору, сказать, что помнит и любит их.

Дубов оторвал взгляд от кристалла и посмотрел на часы:

— Уже три с половиной минуты. Подождем еще полторы, и если ничего не будет — значит, увы.

Однако на исходе четвертой минуты полосы стали рассеиваться, и вскоре грань кристалла показала некое помещение, более похожее на мастерскую художника: стена была завешана картинами, некоторые стояли на полу прислоненные к стенке, а посреди комнаты стоял мольберт с неоконченным лесным пейзажем, над которым трудился человек в очень коротких джинсовых шортах и шлепанцах на босу ногу. И хотя со спины его лица почти не было видно, Василий изумленно прошептал:

— Это он…

Надя и Серапионыч пригляделись. Действительно, волосы у художника были такими же ярко-рыжими и коротко подстриженными, как у юного Гриши Лиственницына, а когда он приоборачивался, то его профиль тоже очень походил на Солнышкин. И все равно — верилось с трудом.

Надя пыталась рассуждать логически: «Кристалл в поисках заданного сначала „сканирует“, или, проще говоря, „прочесывает“ ту реальность, в которой находится, затем параллельную, а уж потом то, что находится за пределами их обоих. Поэтому-то Наталью Николаевну он показал сразу, Царь-Город — с небольшой задержкой, а это…» Надя даже в мыслях затруднялась или не решалась обозначить тот мир, краешек которого приоткрылся в кристалле.

Серапионыч пребывал в некотором смятении. Всю свою долгую жизнь он придерживался материалистических взглядов, и даже существование параллельного мира объяснял «по науке», выдвинув теорию, скорее, впрочем, фантастическую, нежели научную: будто бы несколько веков назад в результате некоего катаклизма наша планета Земля разделилась (или расщепилась) надвое, и с тех пор обе планеты движутся параллельно с минимально возможным интервалом, отчего определить наличие второй Земли обычными средствами невозможно. И лишь в определенных местах, вроде Горохова городища, и при определенных условиях (после заката и до восхода Солнца) возможен переход с одной планеты на другую. Но теперь он наблюдал в кристалле того самого Гришу Лиственницына, которого почти двадцать лет назад видел у себя в морге с ранениями, несовместимыми с жизнью. И, что еще удивительнее, молодой человек в кристалле при несомненном сходстве с мальчиком, которого все звали Солнышком, выглядел приблизительно на столько лет, сколько ему было бы, доживи он до наших дней. Доктор понимал, что какое-то научное объяснение всему этому должно быть, но пока что ничего придумать не мог.

Василий же, в отличие от своих друзей, ни о чем не думал. Он просто резко подался вперед, чтобы лучше разглядеть изображение на грани. Но тут художник, порывисто бросив кисть на пол, обернулся к зрителям, и его лицо просияло, на миг став таким же детски-беззаботным, каким его запомнили все, знавшие Солнышко при жизни.

— Вася! — раздался крик, от которого все вздрогнули, таким он был не то чтобы громким, а живым и явственным, словно звучал где-то здесь, рядом, а не из «загробного» мира. — Васька, давай сюда!

Дубов нагнулся еще ближе к кристаллу, и вдруг произошло нечто такое, чего никто не ожидал: Василий в мгновение ока исчез, а его изображение оказалось в грани кристалла, в объятиях Солнышка.

— Что за чертовщина! — в сердцах проговорил Серапионыч и привычно потянулся за скляночкой.

— Это ловушка, — обреченно прошептала Надежда, без сил откинувшись на спинку кресла. — Они его убьют, а мы ничего не сможем поделать.

— Кто убьет? — не понял доктор.

— Помните, как у Бредбери? — через силу проговорила Надя. — Сейчас Солнышко превратится в Глухареву, в руке появится кинжал, и она вонзит его Васе в спину!

— Погодите, Надюша, может быть, все не так страшно, — пытался увещевать доктор, но Чаликова резко дернулась к кристаллу, будто надеясь следом за Василием попасть в «закристалье», и, конечно же, наткнулась на холодную гладкую поверхность.

— Вася, будьте осторожны! — крикнула Надежда, будто Вася мог ее услышать.

Неизвестно, услышал ли Дубов чаликовский крик, но Солнышко, похоже, не только услышал, но и увидел Надю. Радостная детская улыбка еще раз осветила лицо художника, и тут же поверхность кристалла медленно померкла.

— Знаете, Надя, ваше предположение насчет Бредбери и Глухаревой — оно вроде бы логично, — заметил Серапионыч. — Но у меня есть одно возраженьице. Всего одно, и к тому же лишенное всяческой логики.