Искусство наступать на швабру - Абаринова-Кожухова Елизавета - Страница 69

69

Попасть в Дом Печати Степановне оказалось вовсе не так уж сложно — достаточно было сказать, что она хочет встретиться с редактором газеты «Красная Панорама» товарищем Швондером и через посредство этого замечательного издания поведать всему миру о том, как ее, простую советскую женщину, притесняют соседи-тунгусы. Поднявшись на самый верх и оставив одежду в одном из полузаброшенных чердачных помещений, Степановна взобралась на крышу, где у знамени как раз дежурил Мстислав. Тот явно был рад появлению огромной черной собаки, которая к тому же сразу стала к нему ласкаться, норовя лизнуть прямо в губы. Вполне естественно, что доблестный омоновец захотел и большего. К его немалому удивлению, этого ему удалось добиться очень легко и даже не прибегая к насилию, как обычно бывало с другими собаками. Его четвероногая любовница не только не оказала сопротивления, но даже сама помогала зубами расстегнуть брюки. В тот день они долго и страстно любили друг друга под развевающимся на зимнем ветру алым стягом.

Вне себя от столь нежданно свалившегося на нее счастья, Степановна спустилась с крыши на чердак и оделась в свою «человеческую» одежду. Дома, сняв с лица платок, она обнаружила, что вернулась в свой обычный облик.

Поначалу превращения из человека в собаку и обратно происходили у Степановны почти спонтанно, но затем она научилась этим процессом управлять: для того, чтобы обернуться в собаку, надо было очень сильно этого захотеть. Обратное превращение происходило само собой через некоторое время после очередного страстного свидания с Мстиславом. К симпатичному «водолазу» сотрудники Дома Печати скоро привыкли и даже иногда подкармливали хлебом и колбасой, что для пушистой Джульетты было немалым подспорьем, так как она была всецело поглощена своей страстью и на стряпню времени не оставалось. Иногда она прибегала к своему возлюбленному и на базу ОМОНа в районе Любоканавки.

Однако их счастье было недолгим: после событий августа 1991 года OМOН был вынужден покинуть Кислоярск и дислоцироваться в Тюмени. Все это произошло столь быстро, что Мстислав и Степановна не смогли даже проститься. Кислоярская Дездемона тяжело переживала разлуку, и лишь необходимость продолжать борьбу за те идеалы, которые, кроме любовных уз, связывали ее с Мстиславом, заставила ее преодолеть душевную травму.

… Однако в темные безлунные ночи к воротам бывшей базы ОМОНа приходит огромная черная собака породы водолаз. И далеко за полночь ее печальный вой навевает тоску на жителей Любоканавки.

* * *

От собственного тихого подвывания Степановна проснулась. «Ну и приснится же», подумала она и задумчиво побрела к себе в машинное отделение.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ — ЧЕТВЕРГ

Настал четверг. После того как адмирал Рябинин, штурман Лукич и мотористка Степановна в очередной раз запустили «Инессу» в плавание, к адмиралу подошел политик Гераклов:

— Евтихий Федорович, мы плывем уже четвертый день. Скоро ли Кислое море?

— Думаю, что скоро, — не очень уверенно ответил адмирал. — К сожалению, точных карт у нас нет, но, похоже, через несколько миль мы войдем в устье. Куда будем двигать дальше?

Гераклов достал блокнот:

— По выходе из устья Кислоярки нужно держать норд-вест, а после того как пройдем через кладбище — норд.

— Простите, не расслышал, — приставил ладонь к уху адмирал.

— Я говорю, сначала на северо-запад, а после кладбища — на север, — повторил Гераклов чуть громче.

— A, ну понятно. — Казалось, адмирал совсем не был удивлен такими странными ориентирами.

Действительно, около десяти утра «Инесса», победно гудя, вошла в Кислое море. Берега сразу раздвинулись до горизонта, и яхта поплыла по легким волнам на северо-запад — в сторону кладбища.

— А все-таки, что это за кладбище? — недоумевал Гераклов. — Какое может быть кладбище посреди моря?

— Может быть, имелось в виду корабельное кладбище? — с опаской предположил Грымзин. — Например, место, куда течение сносит суда, потерпевшие крушение.

— Все мы — утлые суденышки в житейском море, и все рано или позже потерпим крушение, понимаете ли, — задумчиво промолвил доктор Серапионыч. Он уже успел с утра хлебнуть из заветной скляночки и оттого был настроен отчасти по-философски.

A вода вокруг яхты была уже совсем не такой, как на Кислоярке. Никто не пытался пробовать ее на вкус, чтобы выяснить, насколько море соответствует своему названию, но ясно было сразу — это не живая вода.

Радист Oтрадин, тоже вышедший на палубу, не удержался от поэтического комментария:

— Но ветер стих, но парус лег,Корабль замедлил ход,И все заговорили вдруг,Чтоб слышать хоть единый звукВ молчанье мертвых вод!Горячий медный небосклонСтруит тяжелый зной.Над мачтой Солнце все в крови,C Луну величиной.И не плеснет равнина вод,Небес не дрогнет лик.Иль нарисован океанИ нарисован бриг?Кругом вода, но как трещитОт сухости доска.Кругом вода, но не испитьНи капли, ни глотка.И мнится, море стало гнить, —O Боже, быть беде!Ползли, росли, сплетясь в клубки,Слипались в комья слизнякиНа слизистой воде.Виясь, крутясь, кругом зажгласьОгнями смерти мгла.Вода — бела, желта, красна,Как масло в лампе колдуна,Пылала и цвела.

— Ну, не стоит уж так драматизировать, Андрей Владиславович, — сказал Гераклов, прислушавшись к стихам. — Просто здесь неподалеку находилась резиновая фабрика. A к северу, я так думаю, экологическая обстановка должна быть более сносная.

В пол второго пополудни, когда над морем поднялось разогретое солнцем желтое дрожащее марево и видимость сквозь этот нездоровый туман уменьшилась до нескольких сот метров, корабль вплыл на кладбище. Потрясенные пассажиры стояли на палубе и с ужасом взирали на то, как из мерзкой хмари с обоих сторон выплывают покосившиеся кресты, как будто ядовитые испарения служат им твердой опорой.

— Боже мой, — тихо бормотал Грымзин — этого не может быть. Этого не может быть…

— Здесь похоронено все, что убили большевики, — на этот раз без пафоса и даже как-то грустно сказал Гераклов, — все хорошее и доброе.

Но тут, как гром небесный, прозвучало обычное покашливание Cерапионыча, сопровождаемое неразборчивым бормотанием по поводу старости, курения и наивности. Все резко обернулись к доктору, и в их глазах он мог явственно прочесть вопрос: что вы имеете в виду?

— Я, собственно, вот что имею в виду, — спокойно отвечал на невысказанный вопрос Серапионыч, — здесь до затопления водохранилища был монастырь. A это кресты на куполах из воды торчат.

Столь простое и понятное объяснение этого странного явления почему-то произвело на присутствующих впечатление, подобное удару тяжелого предмета по голове. И все как-то заторможенно и растерянно стали молча расходиться. Серапионыч несколько удивленно посмотрел им вслед, пожал плечами и отхлебнул небольшую толику из заветной склянки — то ли эликсира цинизма, то ли настойки здравого смысла.

* * *

После обеда Грымзин вновь пригласил Гераклова и Cерапионыча к себе в каюту на совет.

— Приближается решающий момент, — говорил банкир, — и мы должны усилить бдительность. Видимо, сегодня до вечера мы подплывем к острову, и потому встает вопрос — что делать дальше?