Тайны Парижа. Том 2 - дю Террайль Понсон - Страница 90

Полковник вскрикнул.

— Господи! — проговорил он в отчаянии.

В эту минуту дверь дома отворилась, пропустив женщину.

— Я пришла сказать вам, где ваш сын, — обратилась она к полковнику.

Вошедшая была не Фульмен. Это была Дама в черной перчатке! Она подошла к полковнику, который смотрел на нее, почти ничего не сознавая.

— Идите, идите! — торопила она. — Следуйте за мною… я пришла сюда, чтобы сказать вам, где ваш сын.

Она взяла полковника под руку и потащила его за собою с лихорадочной энергией; старик собрал последние силы и последовал за ней.

Она ввела его в дом, в ту самую комнату, окна которой выходили одновременно в сад и во двор и которую Арман превратил в курильную. Молодая женщина закрыла дверь и вернулась к полковнику.

— Полковник Леон, — сказала она, — вы никогда не видали меня, не правда ли? Но вы должны были слышать обо мне.

И она указала на свою затянутую в перчатку руку.

— Я та самая женщина, которую преследовал своею любовью твой сын…

— Дама в черной перчатке! — вскричал полковник, опускаясь на стул и задрожав всем телом под пронзительным взглядом мстительницы.

— Полковник Леон, — продолжала она звучным и насмешливым голосом, — знаешь ли ты, что благодаря мне твой сын узнал о твоих преступлениях, что один из моих людей, человек, которого я сделала своим рабом, обыграл твоего сына на огромную сумму и затем сказал ему: «Ваш отец убийца и вор!»

Полковник растерянно смотрел на молодую женщину.

— Он явится, без сомнения, сюда, — продолжала она. — Он явится, потому что ты, негодяй, дал ему рыцарское сердце. А так как он питает отвращение к твоему золоту, о гнусном происхождении которого ему теперь известно, и не может достать огромной суммы, которую он проиграл, а жить, покрытый позором, он не может, если этот долг чести не будет уплачен, — то он убьет себя.

Хриплый стон вырвался из сжатого горла полковника. Он попытался собрать оставшиеся силы, но только бессильно опустился на стул, услышав стук кареты и увидав в окно Армана, бледного и обессиленного, вышедшего из кареты, опираясь на старого Иова.

Тогда мстительница сняла перчатку и показала полковнику свою руку. На руке виднелись красные пятна от запекшейся крови…

— О, я вижу, — сказала она, — ты спрашиваешь себя, кто я, полковник Леон? Ну, что ж! Взгляни на эту руку… Я вложила когда-то ее перед алтарем в руку человека, которого ты убил несколько часов спустя… И я поклялась не снимать перчатки и не смывать этих пятен крови до тех пор, пока мой муж не будет отомщен!.. Полковник Леон, меня зовут маркизой Гонтран де Ласи, и час твоего наказания настал!

LI

Последние слова Дамы в черной перчатке навели на полковника столбняк. В течение нескольких минут он сидел онемевший, неподвижный, с открытым ртом и глазами, устремленными на женщину, которая сказала ему свое ужасное имя.

— А, теперь ты понимаешь, презренный, — сказала Дама в черной перчатке, — почему я старалась, чтобы твой сын влюбился в меня!

Она расхохоталась, и ее смех, шипящий и металлический, наводил страх.

— Слушай, — продолжала она, — я уже погубила всех членов твоей ассоциации, а теперь хочу наказать тебя. Одного ты убил сам, на краю обрыва, восемь месяцев назад; это был Гектор Лемблен. Другой, шевалье д'Асти, умер, воображая, что жена его виновна. Третий умер для света, хотя он и жив, его жена и дочери оплакивают его, он прочитал свой некролог в газетах. Четвертый умер от удара шпаги. Я хотела помиловать пятого, но хотя я его простила, зато роковая страсть, овладевшая им, не даст ему пощады. Он игрок.

Она остановилась, холодно и насмешливо взглянула на полковника и продолжала:

— Я приберегала тебе высшее наказание, так как ты виновнее остальных, потому что ты явился когда-то к изголовью несчастного Гонтрана де Ласи и предложил ему свою гнусную сделку… Я сберегала тебя напоследок, полковник Леон, потому что ты был главою этих разбойников, их душою, их вдохновителем, ты сделал меня вдовою, прежде чем я сделалась женой, ты сменил мое венчальное платье на траур…

Полковник с помутившимся взором, по-прежнему неподвижный, слушал эту женщину, которая смеялась над его мукой.

— О моя месть! — продолжала она, — дорогая и приятная месть, которую я обдумываю каждый день… Знаешь ли ты, каждую ночь, когда мой взор смежался от сна, чей кровавый образ являлся у моего изголовья: образ Гонтрана! Знаешь ли ты, каждый день, каждый час, в уединении или среди шумного света, чей голос постоянно раздавался в ушах моих, крича мне: «Отомсти за меня». Это был голос Гонтрана! Знаешь ли ты, что каждый раз, когда одна из намеченных мною жертв падала под моим ударом и жалость овладевала мною и мне становилась противна моя ужасная месть, этот голос снова кричал мне: «Нет, твоя обязанность еще не кончена… надо продолжать мстить и мстить до тех пор, пока не погибнет последний!» Последний — это ты! Я хотела поступить, как палач. Понимаешь? Когда палач видит двух осужденных, поднимающихся по ступеням эшафота, он схватывает того, который моложе и наименее виновен, потому что молодости скорее простится преступление, и палач кладет его первого на роковую плаху, предоставляя старейшему любоваться кровавым зрелищем отрубленной головы, прежде чем упадет его собственная. Я поступила так же, как палач, полковник, и после того, как все уже погублены мною, я подумала о тебе…

При последних словах испуг полковника, казалось, победил его оцепенение. Он попытался встать и бежать… но мстительница схватила его за руку и толкнула обратно на стул, с которого он только что хотел встать.

— Подождите, полковник, — насмешливо сказала она ему, — ведь вы еще не знаете, какое наказание я назначила вам.

Полковник, подчиняясь ее властному голосу, надменному взгляду и движению, впал в прежнюю неподвижность, продолжая смотреть на нее помутившимся взором.

— Слушайте же, — продолжала она, — я знаю вашу жизнь и жизнь всех «Друзей шпаги» изо дня в день и из часа в час. На другой день после похорон моего возлюбленного Гонтрана я покинула Париж, захватив его дневник, который он вел втайне. В то время был жив мой старик отец, благородный дворянин, который должен был умереть с миром, не зная прошлого Гонтрана, мрачного и полного преступлений прошлого, которого ты был виною, негодяй! И хотя я обрекла вас всех своей ненасытимой ненависти, я оттягивала день своего возмездия, я ждала, когда мой старик отец сойдет в могилу. Итак, когда я вернулась в Париж, чтобы привести в исполнение свой замысел, я считала тебя еще молодым, потому что Гонтран пишет в своем дневнике: «Это энергичный и еще молодой человек, бессердечный и сильный, бандит со смелым взором, убийца с сильной рукою, взявший клятву с тех, которые должны всегда повиноваться ему». Я ошиблась. Ты обратился в старика, терзаемого угрызениями совести, которому наскучило жить, а смерть сделалась безразлична. Убить тебя уже не значило наказать, а скорее избавить от страданий…

Полковник сделал движение, глаза его загорелись, и взгляд его, казалось, говорил: «Да… убейте меня… вы сделаете меня пресчастливым».

Но Дама в черной перчатке продолжала:

— К счастью, для моей мести, у тебя был сын… которого ты любишь, обожаешь… ради которого ты сделался преступником… сын…

Она остановилась, в соседней комнате послышался шум.

— Слышишь, — сказала мстительница, — это он вошел в комнату… он!

Полковник еще раз попытался встать и бежать к сыну. Но железная рука держала его. Он хотел открыть рот и крикнуть, но молодая женщина приказала ему молчать, сказав:

— Молчи или сын твой умрет.

И несчастный отец остался неподвижный и безмолвный. Тогда она продолжала вполголоса, по-прежнему с угрозой и насмешкой:

— Твой сын встретил меня и полюбил. Он полюбил меня горячо и безгранично. Если бы я послала его сорвать цветок, растущий на краю пропасти, или пройти через объятый пламенем город, то он исполнил бы это; он вошел бы на эшафот, если бы я ему это приказала, с улыбкой на губах. О! — проговорила она, сдерживая вздох, — сначала мне было жаль его, хотела оттолкнуть его от себя, я избегала его, потому что не хотела губить невинного сына за преступного отца… но, несмотря на все мои старания, судьба ставила его везде на моем пути. Тогда он сделался моим орудием, как «Друзья шпаги» были твоим; он служил моей мести, не подозревая, несчастный, что тот, которого я поражу последним, наказать которого он мне должен помочь, будешь ты! — ты, его отец, ты, которого он любил… Ах! была минута, когда мужество покидало меня, когда я бывала тронута его любовью, молодостью, чистотою; в течение нескольких мгновений, забывая свой ужасный замысел, я устремляла ласковый взгляд на его молодую, прекрасную голову… бывали минуты, когда я боялась полюбить его… слышишь ли ты это, полковник? Но голос, взывавший о мести, раздавался еще более угрожающе и говорил мне: «Отомсти за меня! Отомсти!» И я поняла, что я не должна никого более любить на этом свете, что моя рука должна поражать без жалости и безостановочно… И мое сердце замкнулось; я слушалась только голоса крови, и этот голос произнес приговор над твоим сыном.