Актея - Дюма Александр - Страница 33

33

Наконец Кальвия выполнила свои почетные обязанности и поклонилась загадочной императрице. Странное существо, не то девушка, не то юноша, поблагодарило Кальвию, и Актея узнала голос Спора и в то же время голос Сабины. Но вот Кальвия удалилась. Новобрачная осталась одна, огляделась и, думая, что ее никто не видит и не слышит, уронила руки с видом глубокого уныния, испустила тяжелый вздох, и по щекам ее скатились две слезы. Затем, с выражением безмерной гадливости, она приблизилась к брачному ложу. Но едва поставив ногу на первую ступеньку, вскрикнула и отшатнулась: в складках пурпурных занавесей перед нею мелькнуло бледное лицо коринфянки. Видя, что ее обнаружили, чувствуя, что соперница вот-вот ускользнет от нее, Актея прыгнула на свою добычу как тигрица. Но существо, которое она преследовала, было слишком слабым, чтобы бежать или обороняться. Существо это упало на колени, простерло к ней руки и дрожало всем телом, глядя на кинжал, сверкавший в ее руке. Вдруг его глаза засветились надеждой:

– Это ты, Актея? Это ты?

– Да! Да, это я, – ответила девушка. – Это я, Актея. Но ты кто такой? Ты Сабина или Спор,[268] мужчина ты или женщина? Отвечай! Говори же, говори!

– Увы! Увы! – воскликнул евнух. – Увы! Ни то ни другое.

И он без чувств упал к ногам Актеи.

Изумленная Актея выронила кинжал.

В это мгновение дверь распахнулась и в комнату стремительно вошли несколько человек. Это были рабы: они принесли статуи богов – покровителей брака, чтобы расставить их вокруг ложа. Они увидели бесчувственного Спора, увидели склонившуюся над ним женщину – бледную, с растрепанными волосами и диким взглядом, заметили валявшийся на полу кинжал и поняли все. Они схватили Актею и отвели ее в подземную темницу – ту самую, мимо которой она проходила чудесной ночью, когда Луций послал за ней, ту самую, откуда она слышала такие жалобные стоны.

Там она встретила Павла и Силу.

– Я ждал тебя, – сказал Павел Актее.

– Ах, отец мой! – воскликнула коринфянка. – Я пришла в Рим, чтобы спасти тебя.

– И теперь, не сумев меня спасти, хочешь умереть со мной.

– О нет, нет, – ответила девушка, чувствуя стыд. – Я забыла о тебе, я недостойна того, чтобы ты называл меня своей дочерью. Я несчастное, безумное создание и не заслуживаю ни жалости, ни прощения.

– Значит, ты все еще любишь его?

– Нет, отец мой, я его больше не люблю, это было бы уже невозможно, просто, как я тебе сказала, я лишилась разума. Ах! Кто исцелит меня от безумия? Нет такого человека на земле, нет такого бога на небе, кому это по силам.

– Вспомни сына раба: тот, кто исцеляет тело, властен исцелить и душу.

– Да, но у сына раба, хоть и не было веры, зато была невинность. А я еще не обрела веры и уже утратила невинность.

– И однако, не все еще потеряно, – сказал апостол, – ведь тебе еще остается раскаяние.

– Увы! Увы! – прошептала Актея: она не решалась этому поверить.

– Что ж! Подойди ко мне, – сказал Павел, усаживаясь в углу, – иди сюда, я хочу поговорить с тобой о твоем отце.

Актея подошла к нему, упала на колени, положила голову ему на плечо, и всю ночь апостол увещевал ее. В ответ слышались только рыдания, но утром она была готова к принятию крещения.

Почти все узники, находившиеся в темнице с Павлом и Силой, были христиане из катакомб. За те два года, что Актея провела среди них, они успели оценить добродетели девушки, а ее проступки были им неизвестны. И всю ночь к небу возносились молитвы о том, чтобы луч веры коснулся несчастной язычницы. И наконец голос апостола торжественно возвестил, что у Господа стало одной служанкой больше.

Павел не скрыл от Актеи, каких огромных жертв потребует от нее новое положение: во-первых, ей надлежало пожертвовать своей любовью, во-вторых, быть может, и жизнью: каждый день в темницу являлась стража и забирала нескольких жертв для обрядов искупления или для праздников. Многие христиане, спешившие удостоиться мученического венца, сами отдавались в руки палачей. А те уводили людей без разбора, не глядя: им нужна была лишь страждущая человеческая плоть, лишь зрелище человеческих страданий на кресте или на арене амфитеатра. При таких обстоятельствах обращение в христианство было не просто религиозным обрядом, оно означало готовность умереть за веру.

И Актея думала, что перед лицом грозной опасности ей простится скудость познаний в новой вере. Она имела достаточное представление об обеих религиях, чтобы проклясть одну и благословить другую: все известные ей злодеяния были совершены язычниками, а все проявления добродетели она видела у христиан. Но самое главное – уверенность в том, что она не сможет жить с Нероном, заставила ее желать смерти вместе с Павлом.

И вот, полная усердия, – в глазах Господа оно несомненно зачлось ей за веру – она вступила в круг коленопреклоненных узников и сама опустилась на колени под лучом света, проникавшим в темницу через отдушину, сквозь толстые прутья которой ей было видно небо. За спиной у нее стоял Павел, воздев руки и молясь, а Сила склонился над ней, держа сосуд со святой водой, где плавала веточка букса. В то мгновение, когда Актея заканчивала молитву апостолов, эти древние слова, что и до наших Дней неизменно остаются символом веры, дверь с грохотом распахнулась. В темницу вошли воины под водительством Аникета. Изумленный странным зрелищем – все остались коленопреклоненными и продолжали молиться, – Аникет замер на пороге и не произнес ни слова.

– Чего ты хочешь? – спросил Павел: он первый обратился к этому человеку, что приходил сюда либо как судья, либо как палач.

– Мне нужна эта девушка, – ответил Аникет, указывая на Актею.

– Она не пойдет с тобой, – ответил Павел, – у тебя нет никаких прав на нее.

– Эта девушка принадлежит Цезарю! – воскликнул Аникет.

– Ошибаешься, – возразил Павел, – эта девушка принадлежит Богу!..

И в то же мгновение он произнес слова обряда и окропил голову новообращенной святой водой.

Актея громко вскрикнула и лишилась чувств: она поняла, что Павел сказал правду, и произнесенные им слова навеки разлучили ее с Нероном.

– Если так, то вместо нее я отведу к Цезарю тебя, – сказал Аникет, и по его знаку стража схватила Павла.

– Делай что хочешь, – сказал апостол, – я готов следовать за тобой. Я знаю, пришло то время, когда я должен дать отчет на небе о том, что совершил на земле.

Павел предстал перед судом[269] Цезаря и был приговорен к распятию. Однако он обжаловал этот приговор, заявив, что является римским гражданином, поскольку родился в Тарсе Киликийском. Его права были признаны, и в тот же день он был обезглавлен на Форуме.

На казни присутствовал Цезарь и, так как народ, рассчитывавший увидеть долгие смертные муки, стал роптать, обещал на мартовские иды[270] порадовать его сражениями гладиаторов.

Празднества были приурочены к годовщине смерти диктатора Юлия Цезаря.[271]

XV

Нерон рассчитал верно: это обещание сразу же успокоило недовольных. Среди всех зрелищ, которыми, не скупясь, угощали римский народ его эдилы, преторы и цезари,[272] больше всего ценились травля диких зверей и гладиаторские бои. Когда-то это были два разных зрелища, но однажды Помпею пришло в голову объединить их: в его второе консульство, в день праздника по случаю освящения храма Венеры Победительницы,[273] на арене цирка вооруженные дротиками гетулы сражались с двадцатью дикими слонами. Впрочем, если верить Титу Ливию[274] задолго до этого был случай, когда в цирке в один день убили сто сорок два слона.[275] Но эти слоны, которых захватили в битве с карфагенянами и которых Рим, тогда еще бедный и предусмотрительный, не желал ни содержать, ни отдавать союзникам, пали под градом дротиков и стрел, пущенных зрителями с мест. Восемьдесят лет спустя, в пятьсот двадцать третьем году от основания Рима, Сципион Назика и Публий Лентул выпустили на арену шестьдесят три африканские пантеры.[276] Все думали, что римский народ уже пресытился такого рода празднествами, но вот Сергий, решив перенести знакомое зрелище в иную стихию, наполнил арену амфитеатра водой,[277] и в это рукотворное море были выпущены пятнадцать гиппопотамов и двадцать три крокодила. Сулла, будучи претором,[278] устроил травлю сотни львов-самцов, Помпеи Великий выпустил триста пятнадцать, Юлий Цезарь – четыреста. И наконец, божественный Август, сохранявший воспоминания о кровопролитиях тех времен, когда он был еще Октавием, от своего имени и от имени внука устраивал празднества,[279] на которых было убито около трех тысяч пятисот львов, тигров и пантер. Затем травли прекратились, пока некий П.Сервилий – и это единственное, что известно о его жизни – не устроил праздника: на арену было выпущено триста медведей и столько же пантер и львов, пойманных в пустынях Африки. Впоследствии страсть римлян к этой разорительной забаве не знала меры: император Тит за одну травлю приказал убить пять тысяч разных диких зверей.

вернуться

268

Реальное событие. По свидетельствам древних, Нерон отличался весьма разнообразными сексуальными пристрастиями (гомосексуализм в античности осуждался не столь решительно, как в христианском обществе; кроме того, императоры считали себя богами в полном смысле, и потому им было даже как бы предписано отклоняющееся сексуальное поведение – гомосексуализм, кровосмешение, – не дозволенное простым смертным: Зевс ведь вступал в брак и связи со своими сестрами, племянницами и другими родственницами, а также с мальчиком Ганимедом). Он сделал евнухом своего раба мальчика Спора и торжественно вступил с ним в брак, одевал как императрицу, появлялся вместе с ним публично на торжествах (неясно, состоялось бракосочетание во время поездки в Грецию или в самом Риме; во всяком случае в Городе Нерон официально выехал вместе с ним как раз на сигиллариях; двойничество Сабина – Спор вымышлено Дюма). Позднее Нерон вступил в брак, но уже в качестве жены, со своим вольноотпущенником Дорифором, которого приказал затем убить. Брак со Спором имел место ранее описываемых событий (62 или 64 г.).

вернуться

269

По преданию, апостол Павел был обезглавлен в 65 г.

вернуться

270

Мартовские иды – один из отмеченных дней в римском календаре – 15-е число в марте, мае, июле и октябре, и 17-е в остальных месяцах.

вернуться

271

Речь идет о 103-й годовщине.

вернуться

272

Высшие должностные лица Римского государства – императоры, консулы, преторы – должны были, по обычаю, устраивать на собственный счет угощения, празднества, театральные представления, конные состязания и гладиаторские игры. Для эдилов – четырех должностных лиц среднего ранга, наблюдавших за городским благоустройством, снабжением и поддержанием порядка – это входило в обязанности, поэтому им выделялись из казны определенные суммы, которых, впрочем, всегда не хватало, и эдилы нередко расходовали собственные средства.

вернуться

273

Помпеи был консулом трижды: в 70, 55 и 52 гг. до н. э., причем в последнем случае часть годичного срока (с января по август) являлся – в нарушение неписаной римской конституции, но по решению сената – единоличным (без коллегии) консулом. Гетулы – то же, что и геты.

вернуться

274

Тит Ливии (59 до н. э. – 17 н. э.) – римский историк; его «История Рима от основания Города», охватывающая период от 753 г. до н. э. до 9 г. н. э. (дошла до нас не полностью) является основным источником по истории царского и раннереспубликанского Рима (до 167 г. до н. э.).

вернуться

275

Однако случай травли 142 слонов в цирке описан не у Ливия, а у Полибия под 249 г. до н. э.

вернуться

276

Эдилы Публий Корнелий Сципион Назика и Публий Корнелий Лентул устроили упомянутые игры в 169 г. до н. э., т. е. в 584 г. от основания Рима.

вернуться

277

Указанную травлю речных животных устроил претор 202 г. до н. э. Луций Сергий.

вернуться

278

Добившись претуры (в 93 г. до н. э.), Сулла привез из Африки не только зверей, но и охотников и впервые в Риме травил зверей, не привязанных к столбам, а свободных, как на настоящей охоте.)

вернуться

279

Насколько известно, Август давал игры от имени двух внуков – Гая и Луция Цезарей.