Бастард де Молеон - Дюма Александр - Страница 102

Донья Мария отвечала взглядом, который словно говорил Аиссе: «Надейся! План, задуманный нами, каждый день вызревает в тайне; скоро вернется мой гонец, он принесет тебе любовь твоего прекрасного рыцаря и свободу, без которой нет настоящей любви».

И вот день, которого так нетерпеливо ждала донья Мария, настал.

Он начался светлым утром, какое под чудесным небом Испании бывает только летом, когда на каждом листочке увитой цветами террасы сверкала роса. В комнату доньи Марии вошла уже знакомая нам старуха.

– Сеньора! – тяжело вздохнула она. – О сеньора!

– А, это ты. Что случилось?

– Сеньора, Хафиз приехал.

– Хафиз, какой Хафиз?

– Товарищ Жильдаза, сеньора.

– Как, Хафиз? А где Жильдаз?

– Приехал Хафиз, сеньора, а Жильдаза с ним нет, вот что!

– О Боже! Пусть войдет. Тебе что-нибудь еще известно?

– Нет, Хафиз не захотел говорить со мной, а я, как видите, сеньора, плачу, ведь молчание Хафиза ужаснее, чем все страшные слова любого другого человека.

– Ладно, успокойся, – сказала донья Мария, вся дрожа, – успокойся, ничего страшного, Жильдаз, вероятно, задержался, и все тут.

– Ну, а почему Хафиз не задержался?

– Не волнуйся, пойми, меня успокаивает возвращение Хафиза. Ясное дело, Жильдаз не стал удерживать его, зная, что я волнуюсь, он выслал Хафиза вперед, значит, вести у него добрые.

Мамку успокоить было нелегко; впрочем слишком поспешные утешения госпожи звучали малоубедительно.

Вошел Хафиз.

Как обычно, он был спокоен и скромен. Глаза его выражали почтение; так у кошек или у тигров глаза расширяются, если они видят кого-нибудь, кто их боится, и сужаются, почти закрываются, когда кто-нибудь смотрит на них гневно или властно.

– В чем дело? Ты один? – спросила Мария Падилья.

– Да, госпожа, один, – робко ответил Хафиз.

– А где Жильдаз?

– Жильдаз, госпожа, – озираясь, прошептал сарацин, – умер.

– Умер? – воскликнула донья Мария, в испуге скрестив на груди руки. – Значит, он умер, бедняга? Как это случилось?

– В дороге, госпожа, он заболел лихорадкой.

– Он же такой крепкий!

– Верно, крепкий, но воля Аллаха сильнее человека, – наставительно заметил Хафиз.

– Заболел лихорадкой, о Господи! Но почему он не сообщил мне?

– Госпожа, мы ехали вдвоем, – сказал Хафиз. – В Гаскони, в ущелье, на нас напали горцы, их привлек звон золотых монет.

– Звон золотых монет? Какие вы неосторожные!

– Французский сеньор, он был такой радостный, дал нам золота. Жильдаз подумал, что в горах он один, только со мной, и ему взбрело в голову пересчитать наше сокровище, но вдруг в него попала стрела, а мы увидели, что нас окружила толпа вооруженных людей. Жильдаз вел себя храбро, мы отбивались.

– О Боже мой!

– Когда мы совсем лишились сил: ведь Жильдаза ранили, он истекал кровью…

– Бедный Жильдаз! Ну, а ты?

– Я тоже истекал кровью, госпожа, – ответил Хафиз, медленно засучивая рукав и обнажая покрытую шрамами руку. – Ранив нас, воры забрали наше золото и убежали.

– Ну, а дальше, Господи Боже, что дальше?

– Дальше, госпожа, у Жильдаза начался жар, он почувствовал, что умирает…

– Он ничего тебе не сказал?

– Сказал, госпожа, когда глаза его почти закрылись. Слушай, сказал он, ты должен жить! Будь таким же преданным, как и я, скачи к нашей госпоже и передай ей в собственные руки письмо, что доверил мне французский сеньор. Вот оно.

Хафиз вытащил из-за пазухи шелковый мешочек, продырявленный ударами кинжала и выпачканный кровью.

Вздрогнув, донья Мария с ужасом взяла его и стала внимательно рассматривать.

– Письмо вскрыто! – воскликнула она.

– Вскрыто? – спросил сарацин, глядя на нее большими удивленными глазами.

– Да, печать сломана.

– Не знаю, – пробормотал Хафиз.

– Ты вскрыл письмо?

– Я? Да я, госпожа, читать не умею.

– Значит, кто-то другой?

– Нет, госпожа, посмотри внимательно, видишь на месте печати дырку? Это стрела горца пробила воск и пергамент.

– Да, вижу! – воскликнула донья Мария, по-прежнему исполненная недоверия.

– А вокруг дырки кровь Жильдаза, госпожа.

– Вижу. О, бедный Жильдаз!

И молодая женщина, пристально посмотрев в последний раз на сарацина, сочла его ребячью физиономию такой спокойной, глупой, совершенно невыразительной, что уже не смогла его подозревать.

– Расскажи мне, Хафиз, чем все кончилось.

– Кончилось, госпожа, тем, что Жильдаз, едва отдав мне письмо, испустил дух. Я сразу поехал дальше, как он велел мне, и бедный, голодный, но, скача без передышки, привез тебе письмо.

– О, ты будешь достойно вознагражден, сын мой! – воскликнула взволнованная до слез донья Мария. – Да, ты останешься при мне и, если будешь верен, сметлив…

Лицо мавра на мгновенье словно осветилось, но столь же быстро потускнело вновь.

После этого Мария прочла письмо, нам уже известное, сопоставила даты и с присущей ей стремительностью приняла решение. «Ну что ж! – подумала она. – Надо браться за дело!»

Она дала сарацину горсть золотых монет и сказала:

– Отдыхай, добрый Хафиз, но будь готов через несколько дней. Ты мне понадобишься.

Молодой человек ушел, ликуя в душе, унося свое золото и свою радость. Он уже вступил на порог, когда послышались громкие вопли мамки.

Она узнала роковую весть.

III. О том, какое поручение было дано Хафизу, и о том, как он его исполнил

Накануне того дня, когда Хафиз привез донье Марии письмо из Франции, в городские ворота постучался пастух, прося допустить его к сеньору Мотрилю.

Мотриль, совершавший в мечети намаз, прервал молитву, чтобы последовать за этим странным гонцом, который, однако, не предвещал встречи с каким-либо знатным и могущественным посланцем.

Едва выйдя со своим провожатым из города, Мотриль сразу приметил в ландах низкую андалусскую лошадку, что паслась в вереске, а на камнях, поросших чахлой травой, лежащего сарацина Хафиза, который выпуклыми глазами внимательно наблюдал за всеми, кто выходил из ворот.

Пастух, которому Мотриль дал денег, радостно убежал к своим тощим козам на холме. Мотриль, забыв, что он первый министр, и презрев всякий этикет, сел на траву рядом с угрюмым, невозмутимым юношей.

– Да пребудет с тобой Аллах, Хафиз. Значит, ты вернулся?

– Да, сеньор, вернулся.

– А своего попутчика оставил далеко, чтобы он ничего не знал…

– Очень далеко, сеньор, и он, наверняка, ничего не знает… Мотриль хорошо знал своего гонца… Ему была известна потребность в смягченных иносказаниях, присущая всем арабам, для которых самое главное – как можно дольше избегать произносить слово «смерть».

– Письмо у тебя? – спросил он.

– Да, сеньор.

– Как ты его раздобыл?

– Если бы я попросил у Жильдаза письмо, он не отдал бы его. Если бы я захотел силой отнять его, он избил бы меня, а вероятнее, убил бы, ведь он сильнее.

– Ты прибегнул к хитрости?

– Я подождал, пока мы не оказались в сердце гор, на границе Испании и Франции. Лошади совсем выдохлись, Жильдаз дал им отдохнуть, а сам улегся во мху под большой скалой и заснул.

В эту минуту я подполз к Жильдазу и вонзил ему в грудь кинжал. Он раскинул руки, захрипев, руки его были залиты кровью. Но он не умер, я это хорошо чувствовал. Он сумел вытащить из ножен кинжал и нанес мне ответный удар по левой руке. Тогда я пронзил его сердце острием моего кинжала, и он затих.

Письмо было зашито в куртке, я ее распорол. Всю ночь я шел по ветру с моей лошадкой, труп и лошадь Жильдаза я бросил на растерзание волкам и воронью. Я перешел границу и без хлопот добрался сюда. Вот письмо, что я обещал тебе достать.

Мотриль взял пергаментный свиток, печать на котором уцелела, хотя и была пробита насквозь кинжалом Хафиза, пронзившим сердце Жильдаза.

Взяв из колчана часового стрелу, Мотриль перерезал шелковую нить печати и с жадностью прочел письмо.