Бастард де Молеон - Дюма Александр - Страница 107

– При дворе со мной не считаются, – вслух рассуждал он, – показывают мне, что я тут не хозяин, и я действительно не хозяин, раз приезд женщины нарушает все мои планы и разрушает все мои надежды на наслаждения. Я должен сбросить это иго… если я недостаточно силен, чтобы сделать это сам, мавры помогут мне.

Он произнес эти слова, когда Мария, словно фея, проскользнувшая по гладким фаянсовым плитам пола, взяла его за руку и спросила:

– Так кто же вам поможет, сеньор?

– Донья Мария! – изумился король, как будто узрел перед собой привидение.

– Да, донья Мария, я пришла спросить у вас, король, неужели совет, если вам угодно, иго благородной испанки, женщины, любящей вас, более постыдно и тягостно, чем иго, навязанное христианскому королю дону Педро мавром Мотрилем?

Дон Педро в бешенстве сжал кулаки.

– Успокойтесь, не гневайтесь, – сказала донья Мария, – сейчас не время и не место для этого. Вы здесь господин, а я, ваша подданная, не стану, как вы понимаете, навязывать вам свою волю. Поэтому, раз уж вы здесь хозяин, сеньор, не утруждайте себя и не сердитесь. Лев не ругает муравья.

Дон Педро не привык к столь робким возражениям своей любовницы. Он в растерянности остановился.

– Так чего же вы хотите, сеньора? – спросил он.

– Совсем немногого, сеньор. Вы, кажется, влюблены в другую женщину, это ваше право. Я не буду обсуждать, хорошо или дурно ваше поведение, это ваше дело. Я вам не жена, и если бы даже была ею, то помнила бы о том, сколько горя и мук вы принесли тем женщинам, что были вашими супругами.

– Вы обвиняете меня в этом? – гордо спросил дон Педро, который искал повода дать волю своему гневу.

Донья Мария твердо выдержала его взгляд.

– Я не Господь Бог, чтобы обвинять королей в преступлениях! – воскликнула она. – Я женщина: сегодня жива, завтра умру; я былинка, ничто; но у меня есть голос, и я пользуюсь им, чтобы высказать вам то, что вы можете услышать только от меня одной. Вы влюблены, король дон Педро, и каждый раз, когда с вами это случается, облако проходит у вас перед глазами, застилая от вас весь мир… Но почему вы отворачиваетесь? Вы что-то слышите? Что вас занимает?

– Мне показалось, будто я слышу шаги в соседней комнате, – ответил дон Педро. – Нет это невозможно…

– Почему невозможно? Здесь все возможно… Убедитесь в этом сами, прошу вас… Неужели нас подслушивают?

– Нет, двери в эту комнату нет… Я здесь без слуг. Это ночной ветер раздувает портьеры и стучит ставней.

– Я уже сказала вам, – продолжала донья Мария, – что я решила уехать, поскольку вы разлюбили меня.

Дон Педро вздрогнул.

– Мой отъезд вернет вам веселое настроение, чему я весьма рада, – холодно сказала донья Мария, – я делаю это ради вас. Вот почему я уеду, и вы больше никогда обо мне не услышите. С этой минуты, сеньор, у вас больше нет любовницы доньи Марии Падильи, а есть скромная служанка, которая сейчас выскажет вам правду о вашем положении.

Вы выиграли сражение, но каждый вам скажет, что эту победу одержали не вы, а другие; в таком случае ваш союзник становится вашим господином, и вы рано или поздно в этом убедитесь. Даже принц Уэльский требует значительные суммы, которые вы ему задолжали, а этих денег у вас нет; двенадцать тысяч английских копейщиков, которые сражались за вас, повернут свое оружие против вас.

Тем временем ваш брат граф Энрике заручился поддержкой во Франции, а коннетабль, горячо любимый каждым французом, вернется, испытывая жажду отмщения. Вам предстоит воевать с двумя армиями… Что вы сможете выставить против них? Армию сарацин. О, христианский король, у вас есть единственная возможность вернуться в союз христианских государей, но вы лишаете себя этой возможности. Вы хотите навлечь на себя, помимо оружия земного, гнев папы и отлучение от церкви! Не забывайте, что испанцы – народ набожный, они отвернутся от вас; соседство с маврами уже пугает их и внушает им отвращение.

Но это не все… Человеку, который толкает вас на погибель, мало того, что вас ждет нищета и падение, то есть изгнание и лишение королевской власти, он еще хочет связать вас узами постыдного брака, сделать вас вероотступником. Бог свидетель, я не питаю ненависти к Аиссе, я люблю, оберегаю, защищаю ее как сестру, ибо знаю ее сердце и знаю ее жизнь. Аисса, если даже она дочь сарацинского султана (это неправда, сеньор, что я вам докажу), достойна стать вашей женой не больше меня, дочери древних рыцарей Кастилии, благородной наследницы двадцати поколений предков, которые служили христианским королям. Но скажите, разве я когда-нибудь требовала от вас освятить браком нашу любовь, хотя я могла этого добиться? Ведь вы, король дон Педро, любили меня!

Дон Педро вздохнул.

– Но и это еще не все, Мотриль говорит вам о любви Аиссы, да нет, он, наверное, обещает вам се любовь.

Дон Педро с тревогой и с таким страстным вниманием смотрел на нее, как будто хотел услышать слова доньи Марии прежде, чем та их произнесет.

– Он уверяет, что она вас полюбит, не правда ли?

– Когда еще это будет, сеньора!

– Это может быть, государь, хотя вы заслуживаете большего, чем эта любовь. По-моему, в вашем королевстве найдутся особы (и особы эти – ровня Аиссе), которые вас просто обожают.

Чело дона Педро посветлело; донья Мария умела ловко играть на чувствительных струнках его души.

– Но все-таки донья Аисса не полюбит вас, – продолжала молодая женщина, – потому что она любит другого.

– Неужели это правда? – в ярости вскричал дон Педро. – Неужели не клевета?

– Вовсе не клевета, сеньор, и если вы сами сию минуту спросите об этом Аиссу, то она слово в слово повторит вам все, о чем я вам сейчас расскажу.

– Расскажите, сеньора, расскажите. Сделав это, вы окажете мне поистине огромную услугу. Аисса любит другого… И кто же он?

– Рыцарь из Франции, по имени Аженор де Молеон.

– Тот посол, что приезжал ко мне в Сорию? И Мотриль знает об этом?

– Знает.

– Вы уверены?

– Клянусь вам!

– Значит, сердце Аиссы полностью занято другим, и обещать мне ее любовь было со стороны Мотриля наглой ложью, гнусным предательством?

– Наглой ложью и гнусным предательством.

– Вы сможете это доказать, сеньора?

– Как только вы мне прикажете, сир.

– Повторите мне слова Аиссы, чтобы я сам в этом убедился. Донья Мария смерила короля надменным взглядом. Она держала дона Педро в руках, зная такие его качества, как гордость и ревность.

– «Клянусь Богом, – сказала мне недавно Аисса, – и ее слова еще звучат в моих ушах, – если я окажусь во власти дона Педро и он захочет навязать мне свою любовь, клянусь Аллахом, что при мне будет либо кинжал, чтобы пронзить себе сердце, либо такой же перстень, как у вас, чтобы принять смертельный яд». И она показала на перстень, что я ношу на пальце, сеньор.

– На этот перстень… – с ужасом повторил дон Педро. – И что же в этом перстне, сеньора?

– В нем, действительно, сильный яд, сеньор. Я ношу его уже два года, чтобы остаться свободной телом и душой в тот день, когда в превратностях вашей судьбы, которые я так преданно делила с вами, меня постигнет неудача, что выдаст меня вашим врагам.

Дон Педро почувствовал легкое раскаяние, видя бесхитростное и трогательное мужество женщины.

– У вас благородное сердце, Мария, – сказал он, – и ни одну женщину я никогда не любил так сильно, как любил вас… Но неудачи нам не грозят, и вы можете жить спокойно!

«Так сильно, как любил вас! – повторила про себя Мария, бледнея, но ничем не выдавая своего волнения. – Он уже не говорит, как сильно он меня любит!»

– Значит, вот как думает Аисса? – помолчав, спросил дон Педро.

– Именно так, сеньор.

– Она боготворит этого французского рыцаря?

– Это любовь, равная той любви, которую я испытывала к вам, – ответила донья Мария.

– Вы сказали, «испытывали»? – спросил дон Педро, обладавший более слабый характером, чем его любовница, и при первом уколе проявлявший свою боль.