Бастард де Молеон - Дюма Александр - Страница 134

– И донья Аисса?! – воскликнул Молеон, бледный от беспокойства за возлюбленную.

– Женщин, разумеется, мы пощадим, – ответил Дюгеклен, – ибо проклят тот воин, кто не щадит стариков, младенцев и женщин!

– Но Мотриль не пощадит Аиссу, ваша милость, ведь это значит отдать ее другому… Вы его не знаете, он убьет Аиссу… Мессир, вы обещали дать мне все, что я у вас попрошу, и я молю вас сохранить жизнь Аиссе.

– И я дарую ее вам, мой друг. Но каким образом вы намерены ее спасти?

– Я буду умолять вашу милость послать меня к Мотрилю парламентером, разрешить мне обо всем с ним договориться… И я ручаюсь за быструю сдачу мавра и гарнизона… Но пощадите, ваша милость, жизнь несчастных солдат! Они не сделали зла.

– Я вижу, что должен соглашаться. Вы сослужили мне слишком добрую службу, чтобы я мог вам в чем-либо отказать. Король тоже обязан вам не меньше меня, потому что вы захватили дона Педро, без которого наша вчерашняя победа была бы неполной. Поэтому я могу и от имени короля, и от своего имени разрешить вам поступать так, как вы хотите. Аисса принадлежит вам; солдатам, даже офицерам гарнизона сохранят жизнь, их избавят от тюрьмы, но Мотриль будет повешен.

– Сеньор…

– Не спорьте! И не просите большего… вы этого не добьетесь. Я оскорбил бы Бога, если бы пощадил этого преступника.

– Ваша милость, ведь прежде всего он спросит меня, сохранят ли ему жизнь. Что я отвечу?

– Отвечайте что хотите, мессир де Молеон.

– Но вы даровали ему жизнь согласно условиям перемирия, заключенного с Родриго де Санатриасом.

– Мотрилю? Никогда! Я говорил о гарнизоне… Мотриль – сарацин, и я не причисляю его к защитникам замка. Кстати, повторяю, это наше с Богом дело. Как только вы получите донью Аиссу, мой друг, все остальное больше не должно вас волновать. Предоставьте это мне.

– Позвольте мне снова умолять вас, мессир. Да, Мотриль – негодяй, если бы его постигла кара, это было бы угодно Богу… Но Мотриль безоружен, приносить вред он больше не может…

– С таким же успехом вы могли бы обращаться к статуе, сир де Молеон, – ответил коннетабль. – Прошу вас, дайте мне отдохнуть. Я разрешаю вам обещать гарнизону все что угодно. Ступайте!

Спорить было бесполезно. Аженор прекрасно знал, что Дюгеклен, если он принял решение, непреклонен и на попятный не идет.

Аженор также понимал, что Мотриль, зная о захвате дона Педро бретонцами, теперь пойдет на все, так как понимал, что пощады ему не будет.

Мотриль, действительно, принадлежал к тем людям, что умеют переносить груз вызываемой ими ненависти. Безжалостный к другим, он примирялся с тем, что сам пощады не получит.

С другой стороны, Мотриль никогда не согласился бы отдать Аиссу. Аженор находился в труднейшем положении.

«Если я солгу, то опозорю себя, – размышлял он. – Если я пообещаю Мотрилю жизнь, но не сдержу слова, то буду недостоин любви женщины и уважения людей».

Он глубоко задумался над этими, казалось, непреодолимыми затруднениями, когда фанфары возвестили, что к палатке приближается король Энрике.

Уже совсем рассвело; из лагеря можно было разглядеть площадку замка, по которой прохаживались о чем-то оживленно беседующие Мотриль и дон Родриго.

– То, чего вам не разрешил коннетабль, вам позволит сделать король Энрике, – успокаивал Мюзарон совсем загрустившего хозяина. – Просите, и вы добьетесь своего. Какая разница, чьи уста скажут «да», лишь бы они сказали такое «да», которое вы сможете, ни в чем не солгав, передать Мотрилю.

– Попробую, – согласился Аженор.

И он преклонил колено у ног короля Энрике. Оруженосец помогал королю слезть с коня.

– Говорят, у вас добрая новость, – сказал король.

– Да, ваша светлость.

– Я хочу наградить вас, Молеон, можете просить у меня графство.

– Я прошу у вас жизнь Мотриля.

– Это больше чем графство, – ответил король, – но вам я ее дарю.

– Уезжайте скорее, сударь, – шепнул своему господину Мюзарон, – потому что сюда идет коннетабль, и, если он услышит, будет слишком поздно.

Аженор поцеловал руку королю, который уже спешился и громко приветствовал Дюгеклена:

– Здравствуйте, дорогой коннетабль. Предатель, кажется, в наших руках.

– Да, ваша милость, – ответил Бертран, притворившись, будто не видел, как Аженор беседовал с королем.

Молодой человек удалился так поспешно, будто уносил с собой сокровище. Аженор имел право, так как его назначили парламентером, взять с собой двух трубачей; приказав им идти впереди, он вместе с неразлучным Мюзароном поднялся по тропе к нижним воротам замка.

XXV. Дипломатия любви

Перед ним сразу распахнули ворота, и он, направившись вверх по дорожке, мог сам судить о том, как трудно проникнуть в замок.

Кое-где тропа была в ширину не больше фута. Скала, по мере того как она вилась ввысь, становились все круче; бретонцы совсем не привыкшие к горам, чувствовали, что у них начинает кружиться голова.

– Любовь делает вас очень неосторожным, сударь, – заметил Мюзарон. – Ну да ладно! Все под Богом ходим.

– Ты забываешь что наши особы неприкосновенны.

– Полноте, сударь, проклятый мавр не пощадит никого. И неужто вы думаете, что для него есть на земле что-то неприкосновенное?

Аженор, приказав своему оруженосцу замолчать, продолжал подниматься вверх по тропе и добрался до площадки, где поджидал его Мотриль.

«Опять этот француз! – прошептал он. – Зачем он явился в замок?»

Зазвучали фанфары; Мотриль кивком головы дал знать, что слушает Молеона.

– Я пришел сюда, – сказал Аженор, – от имени коннетабля передать тебе следующее: «Я заключил перемирие с моими врагами при условии, что никто не выйдет из замка… и даровал всем жизнь лишь на этом условии. Сегодня я вынужден изменить свое решение, потому что вы нарушили данное вами слово».

– В чем же? – спросил Мотриль, побледнев.

– Этой ночью три всадника преодолели насыпной вал, обманув наших часовых, – ответил Аженор.

– Вот оно что! – сказал Мотриль, пытаясь ничем не выдать волнения. – Надо наказать их смертью… ведь они преступили клятву.

– Это было бы легко, если бы мы их поймали, – возразил Аженор. – Но они бежали…

– Почему вы не сумели их задержать? – вскричал Мотриль, не способный до конца скрыть свою радость после того, как пережил столь сильную тревогу.

– Потому, что наша стража доверилась вашему слову и менее строго, чем обычно, несла караул, и потому, что, по мысли сеньора Родриго, который стоит здесь, никому из вас не было смысла бежать, раз всем вам даровали жизнь…

– И что из этого следует? – спросил мавр.

– То, что надо кое-что изменить в условиях перемирия.

– Ах! Я так и думал, – с горечью сказал Мотриль. – Милосердие христиан хрупко, словно стеклянный кубок; вкушая вино, надо остерегаться, как бы не разбить кубок. Ты нам сказал, что несколько солдат бежали из Монтеля, и поэтому ты будешь вынужден казнить всех нас.

– Но прежде, сарацин, – возразил Аженор, уязвленный этим упреком и этим предположением, – прежде ты должен узнать, кто эти беглецы.

– Как я узнаю это?

– Пересчитай своих солдат.

– Здесь я не распоряжаюсь.

– Значит, ты не входишь в гарнизон замка, – живо возразил Аженор, – и условия перемирия тебя не касаются.

– Для молодого человека ты слишком хитер.

– Я стал хитрым из недоверчивости, наблюдая за сарацинами… Ну, отвечай.

– Я, действительно, начальник в замке, – ответил Мотриль, который боялся потерять преимущества капитуляции, если последняя окажется возможной.

– Сам видишь, что у меня были причины хитрить, поскольку ты лгал. Но сейчас дело не в этом. Ты признаешь, что условия перемирия были нарушены?

– Это ты признаешь, христианин.

– И тебе придется мне поверить, – надменно сказал Молеон. – А посему слушай приказ коннетабля. Крепость должна сдаться сегодня же, или начнется жестокая осада.

– И это все? – спросил Мотриль.