Джузеппе Бальзамо (Записки врача). Том 1 - Дюма Александр - Страница 137

– В таком случае скажите, Жаипэ, разве у вас не изысканная красота?

– Ага! Комплимент, – едва слышно прошептала графиня, – только предназначен он не мне! – И громко продолжала:

– Я буду очень довольна, если ее высочество выберет себе привлекательных фрейлин. Как ужасно, когда при дворе одни старухи!

– Мне ли об этом говорить, дорогая? Я еще вчера толковал об этом дофину, но ему это безразлично. Вот образцовый муж!

– А не начать ли ей с мадмуазель де Таверне?

– Думаю, что так и будет, – отвечал Людовик XV.

– Откуда вам это известно?

– От кого-то я слышал.

– Она нищая.

– Да, зато знатная. Эти Таверне-Мезон-Руж – из хорошей семьи и верные слуги.

– Кто их поддерживает?

– Этого я не знаю. Но я тоже убежден, что они нищие.

– Очевидно, не Шуазель, потому что тогда у них ни в чем не было бы нужды.

– Графиня! Давайте не говорить о политике, умоляю вас!

– Если я заметила, что Шуазели вас разоряют, – это называется говорить о политике?

– Разумеется, – отвечал король и встал со своего места. Час спустя его величество вернулся в Большой Трианон в прекрасном расположении духа оттого, что пробудил ревность, и повторяя вполголоса, как вероятно, повторял бы Ришелье в тридцать лет:

– По правде говоря, ревнивые женщины – это довольно скучно!

Как только король удалился, Дю Барри встала и прошла в будуар, где ее ждала Шон, сгоравшая от нетерпения узнать новости.

– Ну, в эти дни у тебя большая победа, – заметила она, – третьего дня – представление ко двору, ужин с ее высочеством…

– Верно. Да мне-то что?

– То есть как что? Ты знаешь, что в эту минуту сто карет спешат по дороге в Люсьенн в погоне за твоей улыбкой?

– Мне жаль этих людей.

– Почему же?

– Потому что они зря теряют время: ни кареты, ни люди не увидят утром моей улыбки.

– Не надвигается ли буря?

– Да, черт побери! Прикажите скорее подавать шоколад!

Шон позвонила. Явился Замор.

– Шоколад! – приказала графиня.

Замор неторопливо повернулся и медленно, с важным видом пошел отмерять шаги.

– Этот дурак хочет меня уморить! – закричала графиня. – Сто ударов кнутом, если сию минуту не побежит!

– Я – не бежать! Я – дворецкий! – важно вымолвил Замор.

– А-а, ты – дворецкий! – прошипела графиня, схватившись за хлыст с рукояткой из золоченого серебра, предназначенный для дрессировки спаниеля. – Дворецкий? Ну, погоди! Я тебе сейчас покажу дворецкого!

Он бросился бежать, натыкаясь на стены и истошно вопя.

– До чего вы сегодня жестоки, Жанна! – заметила Шон.

– Я имею на это право.

– Разумеется! Однако я должна вас остановить, дорогая.

– Почему?

– Боюсь попасться вам под горячую руку. В дверь будуара три раза постучали.

– Кто там стучит? – нетерпеливо спросила графиня.

– Хорошенький его ожидает прием! – прошептала Шон.

– Пусть я буду плохо принят! – проговорил Жан, широко распахнув дверь.

– А что произошло бы, если бы вы были плохо приняты? Это ведь вполне возможно.

– Если это произойдет, я больше к вам не приду, – отвечал Жан.

– Ну и что Же?

– Вы сами потеряли бы больше, чем я, если бы плохо меня приняли.

– Наглец!

– Ну вот! Я уже и наглец, только потому, что не льщу вам. Что с ней сегодня, Шон?

– Не говори, Жан! Она просто неприступна. А вот и шоколад.

– Так не будем к ней подходить. Здравствуй, шоколад! – проговорил Жан, принимая поднос. – Как поживаешь, шоколад?

Он поставил поднос в углу на маленький столик, тут он и уселся.

– Иди, Шон, – пригласил он, – а слишком гордые останутся без шоколада.

– Вы просто восхитительны! – вымолвила графиня, увидев, что Шон подала Жану знак, что он может завтракать один. – Вы делаете вид, что очень чувствительны, а сами даже не замечаете, как я страдаю.

– Да что с тобой? – подходя к ней, спросила Шон.

– Ни один из вас даже не подумал о том, что меня беспокоит! – вскричала она.

– Так вас что-то беспокоит? Скажите!

Жан не двинулся. Он намазывал себе тартинки.

– У тебя кончились деньги? – спросила Шон.

– Что ты! Скорее они у короля кончатся!

– Тогда одолжи мне тысячу луидоров, – попросил Жан, – мне они очень нужны.

– Вы сейчас получите тысячу щелчков по своему мясистому красному носу.

– Так король решил оставить при себе этого отвратительного Шуазеля? – спросила Шон.

– Что же в этом удивительного? Такие, как он, несменяемы.

– Может, король влюбился в ее высочество?

– А-а, наконец-то вы подходите к самой сути! Поздравляю вас! Однако взгляните на этого грубияна: он лопает шоколад и пальцем не желает шевельнуть, чтобы мне помочь. Да нет, они оба хотят, чтобы я умерла от огорчения.

Не обращая ни малейшего внимания на разразившуюся за его спиной бурю, Жан разрезал вторую булочку, намазал ее маслом и налил себе вторую чашку шоколада.

– Что вы говорите! Король влюбился? – воскликнула Шон.

Графиня Дю Барри кивнула головой, словно хотела сказать:

«Вы угадали».

– В ее высочество? – спросила Шон, всплеснув руками. – Ну, тем лучше; не будет кровосмешения. Да и вам спокойнее: лучше он будет влюблен в нее, чем в кого-нибудь еще.

– А если он влюблен не в нее, а в кого-нибудь еще?

– Господи! Что ты говоришь? – побледнев, воскликнула Шон.

– Вот видишь, теперь и тебе стало нехорошо. Этого только недоставало!

– Однако, если все обстоит именно так, мы погибли! – пробормотала Шон. – Вот отчего ты страдаешь, Жанна! В кого же он влюблен?

– Это ты у своего братца спроси. Он уже фиолетовый от шоколада, как бы не умер прямо здесь. Он-то тебе скажет, он наверняка знает или, по крайней мере, догадывается.

Жан поднял голову.

– У меня что-то хотят узнать? – спросил он.

– Да, господин Торопыга, да, господин Главный помощник, у вас спрашивают имя лица, интересующего короля, – ответила Жанна.

Жан плотно сжал губы и процедил всего три слова:

– Мадмуазель де Таверне.

– Мадмуазель де Таверне! – закричала Шон. – Ох, пощадите!

– Он об этом знает, палач! – завопила графиня, откинувшись в кресле и воздев руки к небу. – Он знает и спокойно ест!

– О! – воскликнула Шон, очевидно переходя в лагерь сестры.

– По правде говоря, – кричала графиня, – я не понимаю, почему я до сих пор не выцарапала его огромные отвратительные, заспанные глаза. Бездельник! Смотрите, дорогая, он поднимается!

– Вы ошибаетесь, – возразил Жан, – я сегодня еще не ложился.

– Что же вы, в таком случае, делали, бабник?

– Я, черт возьми, бегал всю ночь и утро, – с возмущением ответил Жан.

– Да что говорить… Кто будет служить мне лучше, чем служат сейчас? Кто мне скажет, что сталось с этой девицей, где она?

– Где она? – переспросил Жан.

– Да.

– В Париже, черт побери!

– В Париже?.. Где именно?

– Улица Кок-Эрон.

– Кто вам сказал?

– Ее кучер, я дождался его в конюшнях и допросил.

– Что он ответил?

– Он только что отвез все семейство Таверне в особнячок на улице Кок-Эрон; дом стоит в саду, примыкающему к особняку д'Арменонвиль.

– Ах, Жан! – воскликнула графиня. – Это заставляет меня помириться с вами, друг мой! Однако нам необходимо знать все мелочи. Как она живет, с кем встречается? Чем занимается? Получает ли корреспонденцию? Вот что важно узнать!

– Ну что ж, узнаем!

– Каким образом?

– Каким образом?.. Я уже кое-что нашел, теперь ваша очередь.

– Улица Кок-Эрон? – с живостью переспросила Шон – Улица Кок-Эрон, – равнодушно повторил Жан.

– Должно быть, на улице Кок-Эрон сдаются комнаты.

– Превосходная мысль! – воскликнула графиня – Надо поскорее отправиться на улицу Кок-Эрон, Жан, и снять Дом. Мы там посадим своего человека, он будет следить за тем, кто к ней входит, кто выходит, что там замышляется. В карету, живей, живей! Едем на улицу Кок-Эрон!

– Пустое! На улице Кок-Эрон дома не сдаются.