Исаак Лакедем - Дюма Александр - Страница 112

— Ах да! — наконец проговорила она. — Все так, и я начинаю что-то припоминать.

Затем, неподвижно уставившись в пространство, словно бы листая день за днем книгу своего прошлого, она промолвила:

— Мы дали сражение при Акции. Не вынеся вида раненых, умирающих и убитых, я бежала, уведя свои галеры… Антоний последовал за мной. Мы возвратились в Египет, надеясь спастись, но армия нам изменила… Тогда, решившись умереть, я испытала на рабах множество ядов, чтобы узнать, какая смерть легче прочих. А тем временем Окта-виан высадился, Антоний отправился против него и вернулся смертельно раненным и побежденным. Я затворилась в этой гробнице, но Октавиан решил вырвать меня отсюда и выставить на всеобщее обозрение среди пленных во время собственного триумфа… Тогда какой-то крестьянин по моей просьбе принес мне аспида в корзине со смоквами. Отвратительная змея подняла над корзиной свою плоскую черную голову, я приблизила к ней грудь, она бросилась на меня и ужалила… Я почувствовала сильную боль… вскрикнула… кровавая пелена встала перед глазами. Мне показалось, что небесный свод лег мне на грудь — и я умерла!..

Но тут Клеопатра подняла голову, встрепенулась и вопросила иудея голосом и взглядом одновременно:

— Сколько же лет протекло с тех пор?

— Сто лет, — ответил тот.

— Сто лет! — в смятении вскрикнула царица. — А что сталось с миром за эти сто лет?

— Мир потерял четырех императоров и обрел одного бога.

— Что за императоры, какой бог? — настойчиво добивалась египетская красавица.

— Первый из императоров — Октавиан… Его ты знаешь, и я воздержусь он подробных описаний. Второй — Тиберий, его пасынок, чей гений заключался в непреходящем чувстве страха. Двадцать три года он истреблял римлян медленно и неуклонно: то были самые неторопливые из жерновов, что перетирают в прах целые народы. Третьим стал Калигула, внучатый племянник Тиберия. Этот сумасшедший возвел свою лошадь в консульское достоинство, потребовал, чтобы его дочери, умершей в двухлетнем возрасте, воздавались почести как божеству, и запомнился великолепным изречением: «Хорошо, если бы у римской империи была всего лишь одна голова, чтобы единым махом отсечь ее!» Наконец, четвертый, Клавдий, дядя Калигулы — человек не в себе: ритор, поэт, философ, грамматик, адвокат, судья… — все что угодно, кроме императора. Он умер, поев ядовитых грибов, приготовленных его женой Агриппиной. А что касается бога, — продолжал Исаак, помрачнев, — здесь все гораздо сложнее. Слушай повнимательнее, Клеопатра, ведь я оживил тебя для того, чтобы ты мне помогла сразиться с ним.

— Я слушаю, — заверила его владычица Египта, и ее лицо приняло задумчивое выражение, какого еще минуту назад, глядя на нее, невозможно было бы себе представить.

Исаак же продолжал:

— Ты ведь знала богов, существовавших до сего времени, не так ли? Индийских: Браму, Вишну, Шиву. Египетских, ставших и твоими: Осириса, Исиду, Анубиса. Персидских: Аримана и Ормузда. Финикийских: Молоха, Ас-тарту и Ваала. Греческих: Юпитера, Плутона, Нептуна, Аполлона, Марса, Вулкана, Диану, Минерву, Юнону, Цереру, Кибелу и Венеру. Германских: Одина, Тора и Фрейю. Галльского Тевтата. И наконец, бога моего народа — Иегову. Так вот, однажды из маленького городка в Галилее вышел молодой человек, которого мы до того помнили ребенком, играющим на улицах Иерусалима. Он сказал: «Индийцы, египтяне, персы, финикийцы, греки, германцы, галлы и иудеи! То, во что вы верите, чему вы поклонялись сорок веков, надо отринуть — пора перестать приносить жертвы ложным кумирам! До сих пор ваши боги учили вас убийствам, кровопролитию и кровосмешению, братоубийству, воровству и клятвопреступлению, разврату, поклонению роскоши, ненависти и предательству, а нечестивый мир следовал примеру, подаваемому ложными божествами и идолами. Но нет иного бога, кроме Отца моего, который на небесах. Я послан им на землю, чтобы вместо всех этих преступлений, поощряемых вашими кровавыми божествами, учить вас смирению, самоотвержению, воздержанию, милосердию, состраданию, вере и надежде. Я пришел сказать: „То, что люди до сих пор почитали великим — ничтожно, а что мнили ничтожным — велико“. Я явился возвестить: „Богатство — общественная несправедливость, деспотизм — политическое преступление, рабство — социальное зло!“„ Так он говорил при Тиберии. Этого бога схватили, привели к римскому прокуратору, осудили как богохульника и бунтовщика и приговорили к казни, применяемой к убийцам. Когда же он проходил мимо моего дома, согнувшись под тяжестью креста, и попросил меня подвинуться и дать ему передохнуть на моей скамье, я оттолкнул его. Тогда он меня проклял и приговорил… угадай, на какую муку он меня обрек? На бессмертие! Затем он побрел своей дорогой до места казни и умер на кресте как последний из разбойников. И тогда я сказал себе: «Если ты бессмертен, Исаак, то возьмись за дело, достойное бессмертного. Тебя проклял бог? Сразись с проклявшим тебя. Он бросил проклятие тебе в лицо? Подбери его, сотвори из него свое оружие и обрушь его на новую неокрепшую религию! Бейся с ней, пока она не рухнет, даже если, обрушившись, она погребет и тебя под своими останками, как был погребен Самсон под руинами храма филистимлян!“… Но когда я принял такое решение, мне понадобился помощник, поддержка, опора. Мужчина в одиночку не справится с этим, ему нужно обладать качествами гения. И я спросил себя, не может ли женщина помочь мне и какой она должна быть, чтобы ее красота, любовь к наслаждениям, чувственность сделали ее изначальной противницей новой религии, религии воздержания, умерщвления плоти и забвения себя. И тут я понял: такая женщина есть. Это бывшая возлюбленная Секста Помпея, Цезаря, Антония.

Это царица Египта, Венера Александрийская. Это — Клеопатра! Но она была мертва. И меня обуяла одна мысль и страсть, одна цель: оживить ее. Но как победить смерть, как вырвать труп у могилы, душу из объятий ада? Мне хвалили индийских мудрецов — я добрался до глухих областей Индии; но мудрецы не смогли мне ничего сказать. Мне расхваливали египетских жрецов — я пересек Египет от Элефантины до Мемфиса, но и там ничего не узнал. Я был наслышан о мудрости греческих философов — я перевидал их всех, и лишь один, последний, сказал мне: «Иди со мной, и спросим у фессалийских колдуний». Однако Канидия была бессильна мне помочь, и Эрихто тоже. Лишь Медея послала меня к Прометею. И я видел его. Титан научил меня, каким путем можно добраться до парок. Я стоял лицом к лицу с сестрами-распорядительницами судеб — до меня их видели лишь Геракл и Орфей. И вот с помощью этой золотой ветви я вынудил их отдать мне нить твоей жизни. Я могу по своему желанию соединять и рвать ее, убивать тебя и снова оживлять. Навечно отправить тебя в могилу или сделать бессмертной, подобно мне самому. Что скажешь об этом, Клеопатра? Примешь ли мое предложение или откажешься помочь? Отвергнешь ли мою руку или протянешь свою?

— Останусь ли я всегда красивой? Буду ли всегда молода? Сохраню ли царское достоинство? Власть? Смогу ли всегда любить и быть любимой?

— Ты будешь всегда прекрасной, юной, богатой, властительной. Сможешь, если захочешь, любить и быть любимой. Но красоту, юность, богатство, власть, любовь — все это ты превратишь в оружие против бога, призывающего отречься от плотской любви, власти, богатства, юности и красоты!

— О да! — вскричала Клеопатра, — ибо этот бог — мой враг!

— Тогда, — объявил Исаак, — дай мне руку, за дело, о Цемон чувственности! За дело!

И он увлек Клеопатру из ее гробницы.

Увидев прекрасное звездное небо в алмазах мерцавших звезд, она вскрикнула от счастья.

Перед открытой дверью склепа застыл сфинкс с поднятой лапой. Когда Исаак проходил мимо, сфинкс уронил лапу, слегка задев его плечо. Иудей обернулся.

— Ну что, мрачный сын пустыни, — спросил он, — ты что-то хотел мне сказать?

— Старый мир умирает, — вздохнул сфинкс. Медленно подобрав обе лапы, он застыл, вонзив когти в гранитное основание.

— Что он говорит? — спросила Клеопатра.