Княгиня Монако - Дюма Александр - Страница 108

— Целых три месяца! Какое счастье! Я успею все закончить и преподать людям урок, на что способна женщина с моим характером, когда она хочет это показать. А теперь скажите, господин Фагон, вы меня не обманываете?

— К сожалению, сударыня, некоторые болезни порой вводят нас в заблуждение — наука не безупречна, но течение других недугов нам известно и заранее предрешено. Ваша болезнь относится к их числу. Подобно тому как я сказал по вашей просьбе, что она неизлечима, когда вы меня расспрашивали, точно так же я говорю вам сегодня: ваша болезнь будет долгой и под конец вы совсем перестанете страдать. Я должен прибавить, что не стал бы говорить этого ни одной женщине на свете и что мало кто из известных мне мужчин обладает подобным мужеством и столь благородным духом, чтобы выслушать с таким спокойствием то, что мне сейчас пришлось вам сказать.

— Это так, — заметил маршал, — моя дочь истинная героиня.

— Итак, сударь, теперь вы сможете передать госпоже де Монтеспан и королю то, что вы слышали; вы можете успокоить их относительно спасения моей души и сообщить им, что я сумею умереть достойно, когда настанет срок. Отныне ваша совесть придворного и отца должна быть спокойна. — Вы шутите, сударыня.

— Я вовсе не шучу; уверяю вас, я говорю очень серьезно. Вы скоро уедете, не так ли? Давайте же попрощаемся прямо сейчас, чтобы больше к этому не возвращаться, и пусть это закончится сегодня. Я вам желаю быть счастливее меня. Желаю вам провести остаток своих дней, продолжая исповедовать вашу философию и пребывать, как обычно, в хорошем расположении духа. Словом, я желаю вам всего, что вы можете себе пожелать, и в особенности я желаю вам, чтобы последние минуты вашей жизни были столь же приятны, как те, что мне довелось пережить благодаря вам.

Фагон уже ушел, когда я прощалась с отцом, и, таким образом, мы были одни.

— Ваша кончина достойна зависти, дочь моя, и, главное, достойна вашей молодости: вы никогда ни в чем себе не отказывали, вы хорошо пожили, ведя роскошный образ жизни среди всяких удовольствий и любовников. Стало быть, ваша жизнь была полной, и судьбе нечего вам предложить, кроме разве что старости, а это унылая компаньонка. Кому же, как не вам, сказать: «Опустите занавес, фарс окончен».

Таков мой досточтимый отец: он иронизирует у моего смертного одра, провожая меня в последний путь язвительной насмешкой. Маршал хотел меня поцеловать, прежде чем уйти.

— О нет, сударь! — воскликнула я. — Избавьте себя от этих трудов, нельзя целовать подобную образину. Мы и без того расстаемся добрыми друзьями.

Господин де Грамон удалился, приложив к глазам носовой платок, чтобы скрыть, что в них нет ни единой слезинки.

Все кончено! Я его больше не увижу… Подумать только, ведь это мой родной отец!

XXII

Я завершу эти мемуары, по крайней мере напишу то, что я обещала себе, ибо у меня нет времени рассказать обо всем, а затем призову Бурдалу, и с мирскими делами будет покончено. Я постараюсь обратить свои помыслы к Богу. Мне жаль, что я не сделала этого раньше, мне прискорбно возвращаться к Господу в моем нынешнем состоянии — я преподношу ему жалкий подарок. Конечно, Господь в высшей степени добр, но предлагать ему подобную развалину, негодное человеческое существо с остатками былых страстей означает проявление неуважения к нему. Моя нынешняя стойкость могла бы удивить меня, если бы я не знала, насколько велика моя гордость. Только гордость поддерживает и направляет меня, она дает мне силу, которой я могла бы лишиться из-за человеческого малодушия. Я умру достойно, хотя и жила дурно, я уйду со сцены как сильная и уверенная в себе женщина, и не желаю, чтобы кто-нибудь сыграл мою роль лучше меня, когда меня здесь уже не будет.

Я остановилась на том, что г-жа де Шатийон начала принимать участие в делах Мадам; это продолжалось недолго, так как Вард испугался и отстранил ее. Монтале, отправленная в Фонтевро по приказу Месье, предавалась отчаянию и писала Маликорну, а также его другу Корбинелли жалобные письма; оба хранили принадлежавшие ей пресловутые шкатулки и решили пустить их в ход, чтобы добиться облегчения ее участи. Итак, все эти люди начали суетиться и торговаться из-за хранящихся в этих шкатулках писем. Даже мой отец вмешался в это дело, но Мали-корн готов был отдать их лишь на разумных началах, а

Вард, близкий друг Корбинелли, попытался заполучить через него эти письма, рассчитывая извлечь из них выгоду.

Маркиз хвастался предпринятыми им усилиями перед Мадам, в то же время пользуясь этим как предлогом, чтобы испросить у нее тайное свидание. Их встреча состоялась в Шайо благодаря аббатисе Лафайет, бывшей любовнице Людовика XIII, которая очень благоволила к Мадам (в детстве принцесса бывала в ее монастыре). Мадам встречалась с Вардом наедине не только там, но и у г-жи де Шатийон, ставшей г-жой фон Мекленбург, и я уверена, что она отдала ему то, чего мой брат так и не получил. Принцесса сама призналась мне незадолго до своей кончины, что она любила Варда с подлинной страстью и ни в чем не могла ему отказать.

Между тем этот негодяй постоянно предавал Мадам и изменял ей с кем попало. Он настолько вошел к ней в доверие, что она показывала ему письма от своего брата — английского короля, и Вард делал вид, что он поддерживает Мадам в ее противодействии нашему государю, а сам относил ему те же самые письма и выдавал ее секреты. Он также писал Гишу, что Мадам изменяет ему с Марсильяком, и в то же время порочил Марсильяка в глазах короля и Месье, чтобы добиться его изгнания, и позднее ему это удалось. Вард обманывал графиню Суасонскую, которую он удерживал подле себя как из страха, так и по привычке, вовлекая ее в козни против моего брата, и она помогла маркизу внушить Мадам, что Гиш считает, будто она влюблена в Марсильяка, и не желает больше слышать о ней.

Между тем король отбыл в Лотарингию; он принял моего брата необычайно любезно, в кругу своих приближенных, заставил его рассказать всю историю, связанную с Мадам, и поклясться, что тот больше не будет с ней встречаться. В качестве доказательства мой брат принялся ухаживать за г-жой де Грансе, той самой, что стала теперь любовницей Месье (она уже и в Лотарингии выставляла себя владычицей его сердца). Мадам узнала об этом; с помощью Варда она написала графу весьма язвительное письмо и запретила ему впредь произносить ее имя. В связи с этим после взятия Марсаля Гиш прикинулся убитым горем; он отправился сражаться в Польшу и проявил там недюжинную доблесть. Граф погиб бы там, если бы не большой медальон с портретом Мадам, отразивший пулю. Этот портрет окутали романтическим ореолом; чтобы быть точной, я добавлю, что брат показывал его всем подряд и что венгры, поляки и турки считали его любовником г-жи Генриетты, чего не было и в помине, по крайней мере в ту пору. Позже… возможно, но я так не думаю.

Итак, Вард устранил Гиша и Марсильяка; он решил также устранить фавориток короля и использовать одних, чтобы погубить других. Госпожа фон Мекленбург сопротивлялась дольше других, но г-жа д'Арманьяк и г-жа де Монтеспан быстро сдали свои позиции. Маркиз заставил действовать Месье, которого он держал в руках; короля упросили не вмешиваться в это дело, и принцесса осталась в одиночестве. Я бы никогда не закончила, если бы стала рассказывать обо всех хитросплетениях этих интриг: то была настоящая паутина, в которой запуталась Мадам и концы которой Вард держал в своих руках. Любовники тайно встречались каждый день. Госпожа фон Мекленбург продолжала оказывать им услуги и принимать их, как раньше, хотя принцесса уже не относилась к ней с прежним расположением. Мадам была без ума от Варда.

Что творилось в голове этого человека? Я так и не смогла это объяснить, но бесспорно одно: несмотря на то что Вард был очарован г-жой Генриеттой и любим самой прелестной принцессой в мире, смертельно рисковавшей ради этой любви, ему пришло в голову снова влюбиться в г-жу Суасонскую с ее длинным носом, и он увлекся ею настолько, что Мадам не могла этого не заметить.