Олимпия Клевская - Дюма Александр - Страница 129

Сколько людей в подобных обстоятельствах закрыли бы глаза, как убеждал тебя сегодня утром господин герцог де Ришелье, и дела этих осторожных, умеющих себя вести, ловких господ шли бы без помех наиблагоприятнейшим образом, толкаемые напором двух великолепных, мощных движителей — красивой жены и красивой любовницы!

Ах! Бывают же ловкачи!

Совершенно очевидно, что если я не сделаю такого выбора, как советует тот же господин де Ришелье, еще один ловкач, если я захочу пренебречь моей женой, посмеяться над ней и над королем, затесаться в стаю придворных старых ворчунов, готовых обругать самое добродетель, что если я пожелаю переделать себя настолько, чтобы превратиться в персонаж прошлого века, или, вернее, последних лет госпожи маркизы де Ментенон, то меня станут именовать Монтозье, Навайлем, Монтеспаном и превозносить в альманахах, которые печатаются в Голландии; очевидно также, что если я в своей строптивости дойду до того, что рискну подвергнуться изгнанию, делать внушения королю, или взывать к королеве о справедливости, моя роль станет великолепной.

Имея малую толику такта, которого я, благодарение Богу, не лишен, я привлекаю оскорбленную королеву на свою сторону, вместе с Марией Лещинской плету заговоры против моей жены и довожу дело до того, чтобы отправиться в Бастилию в сопровождении эскорта всех злополучных обманутых мужей, которые объявят меня своим Цезарем или своим Помпеем.

После изгнания меня оправдывают; после Бастилии на меня дождем изливаются почести или, по меньшей мере, я получаю репутацию, способную заставить побледнеть всех победителей этого измельчавшего века.

А вот другой путь. Никакого шума, никаких скандалов, что более к лицу человеку со вкусом; настоящий развод взамен того маленького наброска, что мы с Луизой составили домашним порядком; лишение наследства тех якобы законных детей, которые могут появиться на свет; все это в полной тайне и по всей форме. И вот мне обеспечена вполне свободная и безупречно честная жизнь. Никто не станет насмехаться над королем, перед чьей волей я склонился. Но никому не придет в голову посмеяться и надо мной, заставившим уважать честь своего имени. Моя жена больше не будет моей женой, ее станут называть иначе: «возлюбленная Возлюбленного».

Лучше и быть не может!

Нет, нет, пусть никто не скажет, что французский дворянин, дав женщине свое имя, под угрозой силы отказался от этой женщины. Я, граф де Майи, взял ее в жены по доброй воле, по закону, с благословения Церкви. Король Людовик Пятнадцатый не заберет у меня мою жену, я не желаю этого!

Но Олимпия, моя возлюбленная, — это, к несчастью, дело другое. У меня есть любовница, и к этому ни закон, ни Церковь отношения не имеют; однако это все же мое право, освященное обычаем. За последние сто лет не было такого примера в кругу знати, чтобы мужчина обходился без любовницы.

Да, но если не бывало примера, чтобы мужчина обошелся без любовницы, то не бывало также примера, чтобы женщина обходилась…»

Здесь Майи вдруг прервал самого себя.

— Что я говорю! — вскричал он. — Я сам себя загоняю в тупик. Да, не бывало тому примера; так вот, я, граф де Майи, все же этого не допущу. Ведь и мне тоже позволительно решиться на произвол, раз другие хотят присвоить себе исключительное право на него.

И Майи, взбудораженный, взволнованный, бледный как смерть, поднялся наверх, схватил шпагу и, не разбудив Олимпию, спавшую глубоким сном, стрелой помчался к графине де Майи.

Луиза преспокойно возвратилась домой в своей карете вместе с королевской свитой, одна, мягко убаюканная на подушках, погруженная в раздумья.

Вчерашние воспоминания пленяли ее. Лелея надежды на будущее, она от самого Рамбуйе не переставая гналась за сладостной мечтой, которую зарождающаяся любовь всегда внушает юности, исполненной пыла и упоенной свободой.

Нельзя сказать, чтобы графиня определенно замышляла то, о чем уже успел подумать Ришелье. Нет. Как натура изысканная, чистая и сдержанная, готовая отдаться порывам, которые внушила бы ей истинная любовь, страсть, направленная на достойный предмет, Луиза в своих мыслях не строила никаких химер, она лишь чувствовала, что у нее достанет сил осуществить все то, что позволят обстоятельства.

Она заново вступила в полное владение своим особняком, как если бы граф де Майи никогда не должен был сюда возвратиться. Недавние события: свадьба, брачное благословение, данное в присутствии семейств де Майи и де Нель, теперь представлялись каким-то неглубоким рвом, отделившим прошлый год от года наступающего, только и всего.

Луиза де Нель больше не принимала в расчет графа де Майи.

Грезы дня, только что истекшего, заставили ее забыть супруга.

Она не таила против него ни горькой обиды, ни враждебности, ни ненависти. Если бы он предстал перед ней, она бы назвала его своим другом, и для этого ей не пришлось бы принуждать к лжи ни свои уста, ни свой ум.

Что касается сердца, то мы не упоминаем о нем, ибо ему не отводилось никакой роли в отношениях господина графа де Майи, мужа мадемуазель де Нель и любовника Олимпии Клевской, и госпожи графини, влюбленной в короля Людовика Пятнадцатого.

Внезапно та самая особа, которую мы уже видели, когда она так мило улыбалась Баньеру, объявила ей о приходе графа. Господин де Майи примчался сюда со всех ног.

Она поднялась, удивленная, взглянула в окно и действительно увидела супруга, взбегавшего по ступеням крыльца с поспешностью человека, гонимого волнением.

Через минуту граф уже входил к ней.

У Луизы вырвался возглас изумления.

— Вы? — вскричала она.

— Да, сударыня, это я.

Камеристка раскрыла глаза еще шире и вопросительнее, чем ее госпожа.

Господин де Майи, глянув в зеркало, заметил этот взгляд.

— Позвольте просить вас отослать камеристку, — сказал он.

Служанка вышла, полная решимости подслушать все у двери.

Граф проследил за ней глазами, пока дверь не закрылась.

Затем он повернулся к своей жене.

— А теперь, — спросила та, — скажите, что с вами, господин граф, и какому нежданному обстоятельству я обязана счастьем видеть вас?

— Это весьма серьезное обстоятельство, сударыня.

— О мой Бог! Вы меня пугаете.

Майи горько усмехнулся: он рассудил, что на всякий случай горькая усмешка не помешает.

— Присядьте, прошу вас, — продолжала графиня. — Неужели мне так посчастливилось, сударь, что со вчерашнего дня у меня возникла возможность быть вам в чем-то полезной?

— Вы мне стали… необходимы.

Теперь уже г-жа де Майи в свою очередь усмехнулась.

— Но для чего, Боже правый? Говорите, прошу вас.

— Вы не догадываетесь, что меня сюда привело?

— Нет! И потому я изнываю от любопытства.

— Сударыня, вам известно, какие ходят слухи?

— Где?

— Повсюду.

— Скажите же, о чем говорят повсюду, граф; я вас слушаю.

— Так вот, говорят, что король… А! Вы уже краснеете!

— Сударь, если вы и дальше будете смотреть на меня такими глазами, я начну не только краснеть, но еще и бледнеть. Так что, умоляю вас, оставьте эти гримасы, достойные начальника полиции, и продолжайте. Так что говорят о короле?

— Утверждают, что король… что король…

— Договаривайте.

— … что король устремил свой взор на некую даму, чтобы провести с ней то время, которое он не проводит с королевой.

— А, так об этом говорят, — отвечала г-жа де Майи, охваченная сильным волнением.

— О! Вы сказали правду, — закричал граф, — теперь вы бледнеете, сударыня!

Луиза встала.

— Сударь, — сказала она, — я не очень понимаю, какова цель скверной комедии, которую вы явились сюда разыгрывать; но, как бы то ни было, прежде чем зайти в этой игре еще дальше, учтите, что она совершенно не в моем вкусе.

— О сударыня, — сказал Майи, — все же согласитесь, прошу вас, сыграть в ней свою роль.

— Ни в коем случае, сударь. Не имею привычки отвечать на вопросы, которые я не понимаю.

— Будьте спокойны, я постараюсь, чтобы вы меня поняли. Буду краток. Кое-кому надо знать, примет ли эта дама, на которой король мог бы остановить свой выбор, с благосклонностью ухаживания короля, а коль скоро вы с ней знакомы, мне поручили спросить ваше мнение.