Олимпия Клевская - Дюма Александр - Страница 134

— И я очень сомневался, монсеньер, по причинам политическим.

— Ведь в конце концов, — продолжал епископ, — если мы создаем себе повелителя, нужно по крайней мере, чтобы он был избран нами, а госпоже графине Тулузской будет слишком уж легко выбирать самостоятельно.

— Монсеньер, вы сама премудрость. Значит, переходим к номеру второму.

— Переходите.

— Мадемуазель де Шароле.

Кардинал с усмешкой взглянул на Ришелье:

— Ну, господин герцог, тут вы поступаетесь своим. Это мило!

— Я, монсеньер? О! И потом, служа его величеству…

— Ну же, полно! Однако имею ли я право на вашу искренность?

— Еще бы, монсеньер!

— Да, но насчет именно этой особы…

— Желаете, чтобы я помог вам, ваше преосвященство?

— Я хотел бы этого тем сильнее, что здесь вы можете говорить со знанием дела, герцог.

— Что ж! Монсеньер, надобно признать, что мадемуазель де Шароле начинает уходить в прошлое.

— Не правда ли?.. Впрочем, она еще весьма привлекательна.

— Без сомнения, без сомнения. Благородная кровь…

— Немного слишком пылкая.

— Слишком плодотворящая, вы это хотели сказать, не так ли?

— Вот именно. Мне кажется, вы должны были проведать о том, что ни одну женщину в мире Небеса не наделили в таком изобилии даром, в коем Господь некогда отказал Сарре, жене Авраама.

— Вы разумеете плодородие?

— Увы, да! Знаете, о чем мне рассказали на прошлой неделе?

— Монсеньер, если я узнаю это из уст вашего преосвященства, рассказ покажется мне еще вернее.

— Что ж, герцог! Приблизьтесь-ка немного. Господин де Ришелье передвинул свое кресло поближе к креслу кардинала.

— Я весь обратился в слух, монсеньер.

— Так вот, у мадемуазель де Шароле есть особняк. При особняке состоит швейцар… Ах, постойте, я забыл прежде сказать вот о чем… У нее есть обыкновение…

— Какое, монсеньер?

— Праведный Боже! Каждый год она приносит сына или дочь тому, кого избрало ее сердце, дабы он послужил ей утешителем в том… в том, что она так и осталась мадемуазель де Шароле,

Ришелье принялся хохотать.

— Вы бесподобный повествователь, монсеньер.

— Так вот, герцог, когда у мадемуазель де Шароле дело

идет к тому, все ее окружение, осведомленное о происходящем, делает вид, будто считает ее занемогшей. Недели две она не встает с постели, месяц не покидает спальни, потом все заканчивается. Это принято называть спазмами мадемуазель де Шароле.

— Весьма интересно.

— Вы это знали, не так ли?

— Монсеньер, я же последние два года провел в Вене.

— Я продолжаю. В этом году в особняке, где обитает эта дама, появился новый привратник-швейцарец, большой, толстый малый, прибывший из Берна ex abrupto note 48, всего за месяц до очередных спазмов, и еще не проникший в суть местных обычаев.

— Настолько, что?..

— Настолько, что, когда мадемуазель де Шароле слегла и весь свет потянулся к ней письменно засвидетельствовать сочувствие, швейцарец, улыбаясь первому же визитеру своей добродушной пастью и являя взору все тридцать два огромных зуба, доложил:

— Сутарь, матемуасель в полном стравии и дитя тоше. Ришелье захохотал, епископ последовал его примеру.

Оба дали полную волю своей веселости.

Лед был сломан, отныне беседу можно было вести не прибегая к благочестивым околичностям.

— Вычеркните номер второй, любезный герцог, что будет в интересах…

— В интересах короля?

— О, такого я не говорил. Я имел в виду интересы государственной казны, которую эти регулярные рождения обременили бы слишком значительными ежегодными затратами.

— Номер третий — мадемуазель де Клермон.

— Сестра мадемуазель де Шароле? А не должны ли мы опасаться, что тогда влияние господина герцога не в меру возрастет?

— Думаю, что нет, монсеньер.

— И потом, вы, видно, толком не рассмотрели мадемуазель де Клермон?

— Да нет, монсеньер…

— Собой она хороша, это правда.

— Даже очень. К тому же у нее, как я полагаю, нет швейцарца.

— Но, герцог, у нее, как мне кажется, обезображена нога.

— О, монсеньер, значит, вам известно такое? — с шаловливым видом вставил Ришелье.

Флёри зарделся.

— Так говорят, — пробормотал он.

— Да откуда же это известно?

— Дорогой герцог, все тайное становится известным.

— Довольно об этом, хотя, по правде сказать, она очаровательна и прежде чем ее отвергнуть, надо было бы позволить ей попытать счастье.

— Это же дама-политик, герцог, дама-политик!

— И прелестно: вот важный довод. Переходим к номеру четвертому. Госпожа де Нель.

— Госпожа де Нель?

— Вы содрогаетесь, монсеньер?

— Но, я полагаю, женщина, которой тридцать девять, причем по ее словам…

— Однако она красива до чрезвычайности, и утверждают, будто король…

— К слову о том, что вы хотите сказать: значит, вам неизвестно… гм…

— Я же был в Вене, монсеньер.

— Король, возвратившись из Фонтенбло, где он, по слухам, ужинал в павильоне с госпожой де Нель… так вот, его величество сказал…

— Что именно?

— Он это сказал Пекиньи.

— Но договаривайте же, монсеньер, сделайте милость!

— Праведное Небо, герцог! Существуют каноны, не позволяющие епископу повторять такие слова, какие король сказал Пекиньи.

— Ах! — вздохнул Ришелье. — Так перейдем к номеру пять. Госпожа Польмье.

— Как Польмье? Хозяйка постоялого двора?

— Хозяйка гостиницы, да, монсеньер. Это пышная матрона, весьма упитанная, весьма крепкая и привлекательная: тридцатилетняя Венера, запечатленная Рубенсом.

— Вот еще!

— Э, монсеньер! Если король когда-либо жаждал прелестей, превосходящих красоту королевы, то влекли его именно совершенства госпожи Польмье. Так вы, стало быть, не знаете, что представляет собой эта особа?

— Да нет, почему же: руки, плечи, ножки просто волшебные.

— Бедра Дианы. Волосы — чистое золото и ниспадают… до самых щиколоток.

— Ступни миниатюрные.

— Взгляд чувственный, полный обещаний.

— Кожа атласная.

— Монсеньер, вы, как видно, близко знакомы с госпожой Польмье?

— Увы, да!

— И что же, это дама-политик?

— Нет, но все пажи, все рейтары, все мушкетеры, все швейцарцы и все школяры без ума от нее. Эта женщина в день получает больше любовных записочек, чем я получаю писем за неделю.

— Из этого следует, что…

— Тут все просто. Мой вывод таков, что, если король возжелает госпожу де Польмье, он ее получит сам, нам нет нужды дарить ему ее.

— Пойдем дальше. Номер шестой. Мадемуазель Олимпия Клевская.

— Комедиантка?

— Она самая. Что скажете, монсеньер?

— Герцог!

— В сравнении с ее красотой все прелести госпожи де Польмье не более чем приятная внешность.

— Да, она очень хороша.

— Вы ее знаете?

— Гм!

— Это талант.

— Ну да, актриса довольно способная: истина превыше всего.

— Вы ее видели на сцене?

— Мне о ней рассказывали.

— Очень жаль, что вы сами не видели ее: вы бы признали, что не встречали ничего столь прекрасного.

— Ах, что до красоты, вы правы. Когда эта женщина ходит, кажется, будто она ступает по струнам вашего сердца, заставляя их мелодично трепетать, будто это струны клавесина.

— Ну, монсеньер, я вижу, что вам ее очень хорошо описали.

— Если начистоту, герцог, я видел ее игру.

— То-то же, монсеньер! И что скажете?

— Она великолепна. К тому же я собрал сведения о ней.

— И что же?

— Эта девушка совершенство. Баржак поговорил с одной камеристкой по имени Клер…

— Ах так! И что же?

— Она дала ему возможность сыграть мифологическую роль.

— Продолжайте, монсеньер, прошу вас!

— Вам известно предание об Актеоне?

— Неужели Пекиньи превратился в оленя?

— Нет, Баржак сперва, еще до…

— А, прекрасно: Актеон спрятался в суфлерской будке?

— Еще того лучше, герцог; в противном случае миф был бы воспроизведен неточно. Вы же помните, там речь шла о неком кристальном источнике.

Note48

Внезапно (лат.)