Олимпия Клевская - Дюма Александр - Страница 162

Эти слова Баньер произнес с таким пылом и, главное, с такой убедительностью, что его собеседник был тронут и, похоже, иезуит в нем начал уступать место прежнему лицедею.

— Ну же, давайте разберемся, — обратился к юноше Шанмеле. — Ведь у вас теперь есть то, чего вы хотели, не правда ли?

— У меня?

— Ну да. Вы же получили свободу, к которой так стремились.

— Это верно, да только от этого я стал еще несчастнее.

— О вечная людская непоследовательность! — вскричал аббат.

— Господин де Шанмеле, — произнес Баньер, молитвенно складывая руки, — хотите оказать мне услугу?

— Да, Бог ты мой, да! — воскликнул Шанмеле с видом человека, который чувствует под ногами скользкий склон. — Очень хочу, но при одном условии: что вы меня не впутаете во что-либо такое, что воспрепятствует моему спасению.

— О, будьте покойны, со мной вашему спасению ничто не угрожает, я буду печься о нем так же, как о моем собственном.

— В таком случае я осужден, — вздохнул Шанмеле.

— Да не тревожьтесь вы, право.

— Ну что ж, тогда говорите. Так в чем дело? Почему вы молчите?

— О, какой же я несчастный!

— Что там у вас еще, а?

— То, что вас возмутит, мой дорогой господин де Шанмеле.

— После всего того что я уже видел с вашей стороны, господин Баньер, сделать это будет трудновато. Я хорошо подготовлен, дерзайте.

— Нет, я не смею.

— И все же говорите.

— Господин де Шанмеле…

— Ну же!

— Так вот, вы мне сказали позавчера, что у вас в друзьях — дворянин королевских покоев.

— Господин герцог де Пекиньи. Все правильно.

— Что ж! Вы можете стать моим спасителем.

— А, я понял.

Баньер покосился на Шанмеле, несколько озадаченный таким преждевременным пониманием.

— Да, — продолжал Шанмеле, — вы желаете, чтобы я поспособствовал вашему исключению из шарантонских списков; это можно сделать.

— В самом деле, если угодно, с этого надо начать.

— Что значит начать?

— Да, я об этом не подумал.

— Тогда о чем же вы думали?

— Дорогой господин де Шанмеле, Олимпия дебютировала во Французской комедии.

— Да, в роли Юнии, в которой, как говорят, она была пленительна.

— А-а! Тем лучше!

— Черт возьми, — забывшись, вздохнул аббат, — какой у нее дар! Помните, как она говорит в той сцене с Брита-ником… Погодите… Минуту…

Как много раз, — увы! — коль все сказать должна я. -

Дрожала я за вас, открыться вам желая.

Как робко прятала я вздохи мук своих

И, ваших глаз ища, бежала прочь от них!

Как тягостно молчать наедине с желанным,

Самой его казнить сомненьем непрестанным,

Когда один лишь взгляд сомненье мог сберечь!

Но и слезам тот взгляд велел бы долго течь!

Ах! Тайно трепеща от страсти незабытой,

Себя не смела я считать надежно скрытой:

Тоскующий мой взгляд был вечно начеку -

Казалось, бледностью предам мою тоску.

Ждала я, что Нерон, глумясь над ложью тщетной,

Вам пожелает мстить за трепет мой запретный,

Страшилась, что любовь прорвется из сердец,

И вовсе не любить хотела б наконец!

note 54

Последние слова Шанмеле произнес с такой силой, что рыболовы-удильщики повернули головы, а Баньер захлопал в ладоши.

— Браво! — закричал он. — Браво, мой дорогой аббат! Ах! Не будь вы иезуитом, каким наставником актеров вы могли бы быть! Скажите, неужели время совсем упущено и вам уже поздно к этому вернуться?

— Несчастный! — вскричал Шанмеле, чувствуя, что склон, по которому он позволил себе соскользнуть, немножко слишком мирской. — Несчастный! Вы не только себя губите, но и меня вместе с собой!

— Дорогой господин Шанмеле! — начал было Баньер.

— Прочь, демон! — вскричал аббат, обращаясь в бегство. Но Баньер удержал его, не дав сделать и двух шагов.

— Господа, — сказал один из рыболовов, более нетерпеливый, чем прочие, — если вы намерены здесь устраивать весь этот шум, надо нас предупредить, и мы уйдем. С тех пор как вы здесь, клёва больше нет.

Шанмеле почувствовал всю справедливость этого замечания и, понизив голос, шепнул Баньеру:

— Что ж! Говорите немедленно, чего вам от меня надо, а я уж посмотрю, возможно ли это.

Двое друзей, ибо наперекор или даже благодаря тому, что произошло между ними, мы вправе присвоить им этот титул, — так вот, двое друзей отошли на несколько шагов, и Баньер, казалось успевший за это время принять некое решение, заявил:

— Так вот, отец мой, речь идет просто о том, чтобы; попросить у господина де Пекиньи приказ о дебюте.

— Для кого? — поинтересовался Шанмеле.

— Для меня, — ответил наш герой.

— Для вас, Баньер?! — вскричал Шанмеле. — Просить Пекиньи о вашей вечной погибели?

— Ну вот, именно это и нужно, дорогой господин де Шанмеле.

— Ах, мой добрый друг!.. Нет, с этим покончено. Я не стану орудием вашей погибели. Примите лучше временные страдания в этом мире, зато не будете вечно гореть в аду.

— Дорогой господин де Шанмеле, если до этого дойдет, тогда и подумаем, что делать, а пока…

— Да, а пока станем потакать в себе зверю, материи, плоти… Ну уж нет!

— Э, Боже правый! Ничто ведь не мешает ублажать и дух вместе с прочим! Когда человек так влюблен, как я, в этой любви, милый аббат, готов поклясться, дух настолько же замешан, насколько и плоть.

— Ни за что! Вам легче меня убить, чем принудить к подобному делу. В своих убеждениях я тверд.

— Убить вас? Дорогой и достопочтенный аббат, никогда! Надеюсь, вы попадете на Небеса без того, чтобы кто-то навязал вам роль мученика; только попадите туда как можно позже, а прежде помогите мне, умоляю, сделайте для этого все, что в вашей власти.

— Нет.

— Дорогой господин де Шанмеле…

— Никогда!

— Заклинаю вас!

— Никогда! Говорю же вам, ни за что!

— Хорошо, я понял: мне теперь остается лишь одно.

— И что же вы намерены делать?

— Отправлюсь сам к господину де Пекиньи.

— Отлично! Он вас отправит прямиком назад в Шарантон.

— Пусть. Там все дни я буду молить Бога, чтобы он простил аббату де Шанмеле то ужасное зло, которое он мне причинил.

— Прекрасно. Господь ведает, чью сторону принять.

— «Боже мой! — скажу я ему. — Прости этого славного господина де Шанмеле, в сущности добрейшего человека, за мой мученический удел, за то, что я умираю в отчаянии, смертью безбожника и святотатца, ибо это он обрек меня на такой конец!»

Шанмеле содрогнулся.

Приступ гнева пробудил в Баньере такое естественное красноречие, которому нельзя было не поддаться.

К тому же его голос, идущий из глубины сердца, звучал так, что чувствовалось: он говорит правду.

— Но в конце концов, — спросил аббат, сам впадая в отчаяние оттого, что в защиту от настояний Баньера ему не удается найти доводов посильнее, — ради чего вы так жаждете возвратиться к этому низкому ремеслу актера, которое я с такой радостью бросил? Вы, стало быть, бесноватый, у вас две навязчивые идеи сразу, любезнейший мой! Умалишенные, даже самые безумные из них, никогда не имеют более одной.

— Но, дорогой аббат, у меня ведь тоже всего одна.

— Полно! Вы не можете отказаться от театра, так?

— Не могу.

— И вы умрете, если не вернете Олимпию.

— Что из этого следует?

— А то, что это уже две навязчивые идеи.

— Разве вы не видите, что одна из них совершенно естественно приводит ко второй?

— Как это?

— Ах! Для человека, который начинал с исповеди, вы дорогой аббат…

— Тсс! Мы никогда больше не будем говорить об этом.

— … для такого человека вы изрядный тутодум.

— Это еще почему?

— Потому что, получив доступ во Французскую комедию, я верну Олимпию.

— Э, черт возьми! Для этого вам совсем не обязательно проникать во Французскую комедию; если дьявол все еще вас искушает, вы можете подстеречь мадемуазель Олимпию де Клев где угодно.

Note54

«Британик», III, 7. Пер. А.Кочеткова