Олимпия Клевская - Дюма Александр - Страница 167

Ришелье умолк на полуслове, пристально глядя на короля.

— Продолжайте, герцог, — произнес тот.

— Сегодня король мог бы назваться Франциском Первым, Генрихом Четвертым или Людовиком Четырнадцатым.

— И что дальше?

— Он бы отправился прогуляться с Лотреком, Бельгардом или господином де Сент-Эньяном.

— А потом?

— Потом король зашел бы в этот павильон, чтобы немного отдохнуть, и, приметив хорошенькую, приятную женщину…

Король покраснел.

— Э, черт возьми, государь, — продолжал герцог, — да ведь вашему величеству только что уже повстречалась такая женщина…

Лицо короля приобрело пурпурный оттенок.

— Ведь в конце концов, — не отставал Ришелье, — минуты не прошло, как госпожа де Майи, не имевшая счастья быть узнанной вашим величеством, как раз проезжала здесь.

— Она действительно проезжала, — подтвердил король, — но с какой бы стати…

— Я говорю, государь, что если бы вы кому-нибудь поручили уведомить эту прекрасную даму, что его величеству угодно иметь с ней минутную беседу, и после этого вдвоем посвятили бы четверть часа отдыху в павильоне, никому, кроме этих стен и двух лиц, что в них заперлись, не стала бы известна ни малейшая подробность этого приключения.

— Да полноте же! — вскричал король, весь трепеща.

— Как вам угодно, государь, но это так и делается.

— Герцог, вы с ума сошли, вы шутите.

— Напротив: никогда не был так серьезен. Разве речь идет не о счастье моего короля?

— Ну, герцог, может, меня и плохо воспитали, но я никогда не видел, чтобы король таким образом приставал к женщине.

— Если без поводов, тогда конечно, однако мне, напротив, сдается, что у вашего величества есть для этого все мыслимые поводы.

— Чтобы приставать к госпоже де Майи? У меня? Ни единого!

— Ну да, как же! Вашему величеству угодно смеяться?

— И в мыслях не имел, клянусь вам.

— Я бы нашел тысячу поводов.

— Да вы счастливчик!

— Э, послушайте, государь, да вот вам, к примеру, один, готовый.

— Какой?

— Ваше величество вчера назначили господина де Майи послом в Вену?

— Несомненно!

— Ну вот! Что может быть естественнее, чем признательность со стороны его супруги? Но, сказать по чести, ваше величество такой дикарь, что мы с вами при одном виде женского платья пускаемся наутек, будто нам черт привиделся.

— Я вовсе не пустился наутек, герцог, у меня просто конь на месте не устоял.

— Заглянем же в этот павильон, государь! Как выражаются балаганные шуты, за поглядение денег не берут.

— Заглянем, — согласился король.

Сердце Ришелье подпрыгнуло от радости; он поспешил распорядиться, чтобы им открыли. Лошади остались за оградой, и Раффе быстро отвел их в конюшню — с глаз долой.

Потом он углубился в лесную чащу один.

— Вы правы, герцог, домик очаровательный, — сказал король, который пришел в восторг, не встретив на пути никого, даже сторожа..

Ришелье, будучи отменным ловкачом, и в самом деле позаботился о том, чтобы всех отсюда удалить. Король подошел к окну.

— Какое милое уединение, — заметил он и вздохнул.

— Вот видите, государь, — отозвался Ришелье, — видите, как приятно вы здесь могли бы провести часок, не будь вы Людовиком Целомудренным!

— Что ж! Вы все говорили о благоприятных возможностях, а где они, ваши благоприятные возможности?

— Вы их отрицаете, государь?

— Да, разумеется, отрицаю.

— Ах! Посмотрим.

— По-моему, и смотреть не на что. Павильон у нас правда, есть.

— Это уже кое-что.

— Но нет никого, кто бы нам составил компанию. Едва король успел закончить фразу, как в конце аллеи,

на которую выходило то самое окно, показалось несколько всадников.

Герцог испустил крик притворного изумления и, указывая на всадников королю, сказал:

— Взгляните-ка, государь!

— Что такое? — в смятении спросил король.

— Посмотрите на ту даму, что приближается. Действительно, г-жа де Майи, держась в седле со всей грацией великолепной наездницы, галопом и словно бы случайно подъезжала к павильону в сопровождении двух своих лакеев.

Ударами хлыста она била по листьям деревьев, а ее прекрасные волосы развевались на ветру. Подол ее платья, то и дело цепляясь за стремя, приподнимался, и тогда можно было увидеть прелестную ножку в охотничьем башмачке из голубого атласа.

Король отшатнулся от окна. Графиня была уже совсем близко, и он, едва дыша, рухнул на ложе отдыха, осененное большим шелковым балдахином.

Ришелье бросился вон из комнаты. Король слышал, как размеренный топот скачущих лошадей приблизился вплотную и замер.

Так прошло минут пять, и к королю, решившему, что опасность миновала, начала постепенно возвращаться отвага, он перевел дыхание.

Но вдруг дверь отворилась и Ришелье, встав на пороге, произнес:

— Государь, вашему величеству угодно согласиться принять визит госпожи графини де Майи?

— Графиня! — вскрикнул Людовик XV.

— Входите, сударыня, — произнес герцог.

Король в ужасе попятился, забившись в дальний темный угол комнаты. Луиза, бледная, с глазами, полными томной неги, со стесненной грудью, явилась светозарным чарующим видением в солнечном луче, который угас, когда герцог, уходя, закрыл за собой дверь.

Она поклонилась и застыла на пороге, растерянная, не поднимая глаз. Король не двигался и не издал ни звука.

Прошла минута, равная столетию, и г-же де Майи пришлось вспомнить, что она подданная, а Людовик XV король.

Значит, ей следовало самой подойти к нему.

Она сделала шаг вперед, снова поклонилась и дрожащим голосом пролепетала:

— Ваше величество…

И замолчала, ожидая королевского слова.

Но монарх оставался нем.

Тогда Луиза, поискав его глазами, обнаружила короля стоящим в углу, окаменевшим от смущения и тщетных попыток хоть немного успокоиться.

Сделав над собой отчаянное усилие, графиня продолжала:

— Государь, я пришла, чтобы покорнейше поблагодарить за милость, которую ваше величество мне оказали, почтив мою семью этим назначением в посольство; вследствие чего я и позволила себе явиться сюда, чтобы выразить мою признательность.

Король кивнул, не покидая своего угла.

Луиза чувствовала, как замирает ее сердце.

Оно так колотилось, что стук его был слышен в ничем не нарушаемой тишине вокруг.

Графиня стояла перед ним, но бледные трясущиеся губы короля не произнесли ни слова.

В ожидании этого слова или хотя бы ободряющего жеста она так простояла десять минут.

Но король, вместо того чтобы подойти к ней, вжимался спиной в стену, стараясь отступить еще дальше.

Наконец, леденея от стыда и отчаяния, не в силах ничего более придумать, умирая от любви и сгорая в лихорадке, Луиза, чья гордость начала бунтовать, в последний раз отвесила королю поклон и вышла, не произнеся больше ни звука, с лицом, залитым слезами.

У подножия лестницы, по которой она, спотыкаясь, сошла вниз, ее поджидал герцог.

Он взял ее за руку, потом обнял с игривым видом:

— Графиня, позвольте мне быть первым из тех, кто принесет вам свои поздравления!

— Герцог, я обесчещена! — вскричала г-жа де Майи с таким странным выражением, что Ришелье повнимательнее всмотрелся ей в лицо и все понял.

— Ох! — простонал он. — Ох, графиня!

Тут г-жа де Майи вкратце поведала ему об ужасном оскорблении, которое она только что перенесла.

— Что вы хотите, графиня, — сказал Ришелье, — это самый настоящий Иосиф. Проклятье! Я-то думал, у вас ума побольше, чем у жены Потифара… а у вас оказалось его еще меньше… Та дура хоть одежду на нем разорвала… А вы, графиня, вы даже пальцем не пошевельнули.

Не в силах больше его слушать, г-жа де Майи пустилась бежать, закрыв лицо руками, чтобы скрыть слезы.

LXXXV. ПЕКИНЬИ, ПОХОЖЕ, ВЕЗЕТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ГОСПОДИНУ ДЕ РИШЕЛЬЕ

Ришелье приблизился к королю с недовольным видом. Молчание в подобных обстоятельствах было лучшим из всех возможных выговоров.