Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 122

Через несколько дней протест был оформлен и представлен Мазарини, который тогда возобновил сношения с испанским двором, делая вид, что сносится с Савойей. Оба супружества имели политическое значение: союз с Испанией был средством упрочить мир, с Савойей — средством продолжить войну.

С наступлением весны начались приготовления к войне. Эта кампания началась изменой — маршал д’Оккенкур, очарованный прекрасными очами г-жи де Шатийон, которая уже имела в числе своих обожателей короля, принца Немурского и принца Конде, вступил в переговоры с принцем Конде и согласился сдать ему Перон. Король как-то сразу узнал об измене и лишил маршала командования над войсками, впрочем преступление было жестоко наказано судьбой, и перешедший на сторону неприятеля д'Оккенкур во время рекогносцировки у города Дюнкирхена был смертельно ранен. Умирая, он изъявил глубокое раскаяние и просил у короля единственной милости — быть похороненным в храме Богородицы в Лиссе — и получил ее. Именно из-за измены король отправился к армии ранее обычного, но до отъезда из Парижа последовало примирение с герцогом де Бофором, который в изгнании показал твердость и надменность и не искал дружбы с министром никакими средствами. Мазарини, со своей стороны, по ходатайству герцога Ван-дома, видел в де Бофоре только брата герцога Меркера, своего племянника, и потому, когда де Бофор вошел в милость, принял его в число своих друзей и сделал начальником Адмиралтейства, которым в продолжение войны управлял герцог Вандом. Король уехал на другой день после Пасхи и лично явился перед Гесденом, который взбунтовался, а так как этот город взять было невозможно, и кардинал не хотел, чтобы Луи XIV имел унизительное стояние под его стенами, то было решено идти к Кале и взять Дюн-кирхен. Для этой цели и с намерением устрашить Испанию, был заключен союз с Кромвелем.

Дюнкирхен пал 14 июня, но радость победы омрачилась начавшейся 22-го горячкой у короля. Болезнь усилилась до такой степени, что начали опасаться за жизнь Луи XIV, и многие доказали ему при этом свою преданность. Королева, например, решила удалиться в Валь-де-Грас, если сын умрет; герцог Анжуйский не хотел расстаться с братом, хотя горячка могла быть заразной, а Мария Манчини пребывала в отчаянии, что не может быть сиделкой при больном. Но не таков был кардинал, который немедленно начал думать о последующем, и поскольку в случае смерти короля ему не приходилось ждать ничего хорошего от герцога Анжуйского, то он послал забрать всю свою мебель и серебро из своего парижского дома и перевез добро в Венсенн. Однако король поправился и возвратился в Париж. Все изъявляли свою искреннюю радость, и лишь некоторые позволяли себе шутить, как Бюсси-Рабютен, сочинивший стихи:

Как щедро наш король судьбою награжден!

Храбрей чем Александр, умней, чем Цезарь он!

Все говорят, что Бог его нам даровал -

Не лучше ль, чтоб назад опять его он взял?

Болезнь усилила любовь Луи XIV к Марии Манчини, которая так трогательно выказывала свое сочувствие, поэтому королева поспешила с путешествием в Лион. Это путешествие имело явную и тайную цели: явной было знакомство короля с принцессой Маргаритой Савойской, тайной — оказать давление на Испанию и заставить ее отдать в жены французскому королю инфантину. Отъезд был назначен на 25 октября.

В это время пришло известие, что принц Конде тяжело заболел, находясь в Брюсселе. Мазарини рассчитывал, что болезнь, быть может, откроет двери к примирению, и поэтому отправил к принцу своего врача Гено, почитавшегося тогда искуснейшим медиком. Гено приехал вовремя и вскоре возвратился с известием, что принц совершенно поправился. Мазарини тотчас же приехал с поздравлениями к герцогине Лонгвиль, которая будучи уже обласкана королем, не подстрекала теперь брата к бунту, но старалась примирить его с двором, последними врагами которого оставались только принц Конде и кардинал Рец.

Те несколько месяцев, что прошли между приездом короля в Париж и отъездом в Лион, прошли в празднествах. Мольер получил привилегию на театр в Париже и благодаря своим пьесам, а также шуту-актеру Скарамушу начал привлекать множество зрительских симпатий. Под этим именем на сцене выступал Люлли, который продолжал представлять и свои образцовые музыкальные произведения. Декораторы, приехавшие из Италии, казалось, прибыли с волшебными жезлами. В это время количество карет в Париже умножилось до такой степени, что уже трудно было представить себе шутку Бассомпьера, если бы он был жив. Великолепные гуляния совершались едва ли не каждый день; торговая площадь св. Лаврентия, этот базар, на котором имелось все, что могло удовлетворить вкус, потребности и даже порок, блистательно освещались каждую ночь. В общем, атмосфера Парижа словно предсказывала приближение той эпохи, которая своим блеском озарила середину царствования Луи XIV.

Французский двор прибыл в Лион 23 ноября, 28-го к нему присоединился савойский во главе с принцессой-матерью, которую называли Madame Royale, и дочерьми Маргаритой и Луизой, из которых последняя была уже вдовой. При известии о приближении принцесс Мазарини выехал к ним навстречу; вслед за ним встречать принцесс отправился герцог Анжуйский; у самого города прибывших встречал сам король, сидевший в карете с Анной Австрийской. При виде поезда король пересел на лошадь и поскакал к карете Madam Royale. При приближении Луи XIV поезд остановился и Madam Royale вместе с обеими дочерьми вышла из кареты. Луи XIV сошел с лошади, приветствовал принцесс, пристально осмотрел ту, что предназначалась ему в супруги, потом сел опять на лошадь и поспешно поскакал к карете Анны Австрийской, которая поинтересовалась тем, как он нашел свою невесту, принцессу Маргариту.

— Да, — ответил король, — она очень недурна и похожа на свои портреты. Правда, она несколько смугла, зато, как я заметил, удивительно сложена.

Королеве слова сына доставили удовольствие, и она приказала ехать вперед к гостям. При встрече Madam Royale низко поклонилась Анне Австрийской и почти насильно поцеловала ей руку. Французская королева поцеловала Madam и ее дочерей, вставших на колени. Принцесса де Монпансье приветствовала принцессу Савойскую как свою тетушку и все сели в королевскую карету. Королева посадила Madam Royale на свое место, сама села рядом; принцесса де Монпансье села позади, рядом с г-жой де Кариньян, герцог Анжуйский поместился возле принцессы Луизы у одних дверец, а король и принцесса Маргарита заняли места у других.

Королевский поезд прибыл в Лион. Примечательно, что в свите короля вместе с сестрой путешествовала и Мария Манчини, быть может потому, что Луи XIV не хотел с ней расставаться и они оба не видели в савойском варианте ничего серьезного. Все придворные девушки состояли под надзором г-жи Венель, старой гувернантки, которая весьма бдительно надзирала за вверенными ей овечками, вставая ради этого ночью. В Лионе, где окна комнат девиц Манчини выходили на площадь Белькур и были довольно низко расположены, г-жа Венель не знала ни минуты покоя, расхаживая по ночам словно лунатик. Однажды она поднялась совсем сонная, вошла в комнату двух барышень и начала ощупывать их постель, причем палец ее попал в рот Марии, которая машинально сжала зубы. Палец бедной старушки едва не был откушен и раздался громкий крик; девушки естественно проснулись и, увидев нечто похожее на привидение, также подняли крик. На шум сбежались служители и в конце концов все объяснилось, а на следующий день рассказ о происшествии доставил всем повод для бесконечного всеобщего веселья.

Мазарини постарался известить Мадрид о королевском путешествии в Лион. Узнав, что Луи XIV намерен жениться на Маргарите Савойской, Филипп IV произнес: «Этого не может быть и не будет!» и вызвал дона Антонио Пиментелли, который, не успев даже получить паспорт, устремился в Лион с одной мыслью, только бы не опоздать. И случилось так, что когда король, королева, кардинал, принцесса Савойская и ее дочери выезжали в одни городские ворота, Пиментелли въезжал в другие. Он тотчас же по приезде потребовал аудиенции у Мазарини и был принят. Кардинал приветствовал давно знакомого ему визитера следующими словами: