Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 129

129

Внутри государства Мазарини продолжает политику Ришелье, то есть заботится о подчинении феодалов, церкви и парламента. И феодализм умирает, когда принц Конде просит голосом Испании прощения; церковь сознается в бессилии, когда оставляет коадъютора в тюрьме, кардинала Реца в изгнании; наконец, парламент признает себя побежденным, когда Луи XIV входит в него со шляпой на голове и плетью в руке, а за юным королем появляется хитрая, насмешливая физиономия того, кого парламент два раза осудил на смерть, за чью голову назначил цену, чью мебель продал с публичного торга, кого он изгнал, поносил, осмеивал и который возвратился во Францию всемогущим, обладающим 50 000 000, проклинаемым народом, королем и своей семьей, но оставляющим народу мир, семье — богатство, а королю — королевство, в котором уже нет оппозиции ни феодальной, ни церковной, ни парламентской!

Спрашивается, откуда исходит эта ненависть, это всеобщее осуждение Мазарини? Почему гений его не признается, способности оспариваются, его намерения осуждаются, а результаты отвергаются? Вся тайна заключается только в одном, а именно в том, что Мазарини был скуп! Рука, держащая скипетр, должна быть широка и открыта, Бог не только милостив, но и щедр!

ГЛАВА XXXIV. 1661

Летелье. — Лионь. — Фуке. — Их характеры. — Кольбер и деньги Мазарини. — Луи XIV в двадцать три года. — Филипп Анжуйский. — Уединение Анны Австрийской. — Образ жизни молодой королевы. — Принцесса Генриетта и молодой Букингем. — Английская вдовствующая королева и ее дочь возвращаются во Францию. — Причины этого возвращения. — Герцог Анжуйский едет к ним навстречу. — Граф де Гиш. — Ревность. — Женитьба герцога Анжуйского. — Он принимает титул герцога Орлеанского. — Портрет его супруги Генриетты. — Обыкновенное распределение дня Луи XIV. — Фрондеры становятся приверженцами двора. — Король влюбляется в Генриетту. — Каким образом хотят скрыть эту любовь. — М-ль де Лавальер. — Она привлекает внимание короля. — Луи XIV как стихотворец. — Данжо — вдвойне секретарь. — Падение Фуке готовится. — Праздник в Bo-Лево. — Путешествие в Нант. — Арест Фуке. — Ненависть к Кольберу.

Мы уже сказали, что после смерти Мазарини Луи XIV объявил о твердом намерении царствовать единолично. Скажем в немногих словах о людях, которых кардинал завещал королю; позднее расскажем и о Кольбере, рекомендованном в особенности.

Мишель Летелье, внук советника палаты питейных сборов, был одним из тех счастливцев, которых природа одарила красотой и умом. Он обладал приятным лицом, выразительными глазами, приятной улыбкой и тем прямым и открытым видом, что сразу располагает людей. Летелье всегда был вежлив и честен, а имея ум быстрый и вкрадчивый, говорил всегда с такой скромностью, что его полагали во всем более сведущим, чем это было на самом деле. Смелый и предприимчивый в государственных делах, твердый в исполнении задуманного и неспособный поддаваться страстям, которые всегда мог обуздать, он был верен в житейских отношениях, много обещал, хотя мало делал, и никогда не пренебрегал своими врагами, как бы ничтожны они ни были, а всегда старался поразить их скрытно. Таков был смиренный отец гордого Лувуа, человек, сказавший Луи XIV насчет канцлера Сегье, пожелавшего стать герцогом Вильмором:

— Государь, все эти высокие титулы нисколько не идут людям нашего звания, и я считаю хорошей политикой жаловать подобное только за военные подвиги.

Гуго Лионь, дофинский дворянин, обладал более высокими качествами, нежели Летелье. Кардинал Мазарини использовал в трудных дипломатических делах изощренный и проницательный ум Лионя, и он приобрел в этом такую славу, что молва о тонкости его политики даже вредила ему, особенно в отношениях с итальянцами, которые не доверяли сами себе, когда надо было вести переговоры с Лионем. Впрочем, он был человеком бескорыстным и на богатство смотрел только как на средство достижения удовольствий и удовлетворение страстей. Игрок и мот, человек настроения, то с наслаждением предающийся лености, то неутомимый в трудах, Лионь пользовался благорасположением знатнейших особ; раб страстей, но не полагающийся ни на кого, кроме самого себя, он сам писал или диктовал свои депеши и вознаграждал живостью ума то, что терял порой от лености — таков был Лионь или, по крайней мере, таким его описывает аббат Шуази, у которого мы заимствовали этот портрет.

Никола Фуке, чье огромное богатство и страшное падение сделали его выдающимся лицом в истории, был деловым человеком. Отважный в финансовых операциях, он умел найти источники богатства в самых бедственных, отчаянных положениях; ученый-правовед, он занимался науками, привлекал умом, был благороден в поступках и легко обманывался — коль скоро он оказывал кому-нибудь услугу, что, впрочем, делал с достоинством, готовностью и обязательностью, то уже полагал этого человека своим другом и полагался на него так, словно дружба эта была испытана временем. Фуке умел слушать и отвечать приятно, так что часто, не развязывая ни своего, ни государственного кошелька, он в качестве министра отпускал людей почти довольными. Живя беспечно, даже полагая себя первым министром, он не терял ни минуты своих удовольствий; он запирался в своем кабинете, и в то время как его восхваляли в качестве великого труженика, тайком выходил в садик, куда являлись одна за другой известнейшие красавицы Парижа, которым он платил золотом. Фуке был щедр и к ученым, оценивая их труды по достоинству, дружил с Расином, Лафонтеном и Мольером. Взяв на себя бремя трудов, заботы об удовольствиях и любовных похождениях молодого короля, Фуке рассчитывал держать его в руках, но, к несчастью для честолюбивого министра, король предпочел распоряжаться этим сам, что и подготовило оглушительное падение Фуке.

Вот три человека, которым через два часа после смерти Мазарини король объявил свою волю. Летелье и Лионь смирились, Фуке улыбнулся.

По приезде в Лувр первым лицом, которое король нашел в своем кабинете, был молодой человек с нахмуренным лицом, с запавшими глазами, с густыми черными бровями, в общем, с несколько отталкивающей наружностью. Этого человека, два часа ожидавшего случая срочно поговорить с королем наедине, звали Жан-Батист Кольбер; ему Мазарини в последние дни своей жизни поручал самые деликатные дела и, умирая, рекомендовал королю. Кольбер пришел сообщить королю, что кардинал Мазарини спрятал в разных местах до 15 000 000 наличными деньгами и так как кардинал ничего о них не говорил в своем завещании, то, надо думать, эти деньги принадлежат казне, совершенно пустой. Луи XIV с изумлением посмотрел на Кольбера.

Он спросил, уверен ли он в том, что говорит. Кольбер представил доказательства, весьма короля обрадовавшие, поскольку ничего для него не было лучше, как открытие подобного клада теперь. Это поставило короля в некоторую независимость от управляющего финансами Фуке и положило начало счастью Кольбера.

5 000 000 нашлось у маршала Фабера в Седане, 2 — в Брейзахе, 5 или 6 — в Венсенне; значительные суммы обнаружились в Лувре после того, как вспомнили, что Бернуэн накануне смерти кардинала исчез куда-то часа на два. Таким образом, Луи XIV вдруг стал богатейшим из христианских королей — в его личной казне имелось до 20 000 000, которым он никому не был обязан отчетом.

Первой заботой короля стало установление правил этикета, поскольку Луи XIV сразу обнаружил то благоговение к своей особе, которое придворные позднее довели до обожания. В свои 23 года Луи действительно был, несмотря на воспитание, быть может, сознательно оставляемое кардиналом без должного внимания, образцом красоты и благородства. Король был несколько выше среднего роста, чего добавлял высокими каблуками; роскошные его волосы развевались как у королей первого или второго поколения; он имел большой нос красивого рисунка, румяные приятные губы, голубые глаза и величественный взгляд; наконец, медленный с ударениями говор сообщал словам его важность не по летам. Все это бросалось в глаза, особенно, когда рядом с королем находился его брат Филипп, герцог Анжуйский. Нрава тихого, даже женственного, с пламенной храбростью, совершенный тип в физическом и нравственном отношениях того изнеженно-рыцарственного дворянства, которое окружало последнего Валуа и ознаменовало его царствование пороками и доблестями, герцог Анжуйский с досадой переносил то превосходство, которое его брат присваивал над всеми окружающими. Все детство принцев протекло в этой борьбе, но Луи XIV уже в детстве обнаруживал ту волю, перед которой брат должен был в конце концов склониться.