Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 47

Эта перемена очень удивила юного короля, и не видя более при себе своих добрых прислужниц, он напрасно молил Лапорта рассказывать ему волшебные сказки, которыми женщины имели обыкновение его усыплять.

Лапорт тогда сказал королеве, что если ей угодно будет позволить ему, он вместо волшебных сказок будет каждый вечер читать его величеству какую-нибудь хорошую книгу и

В его памяти всегда останется что-нибудь из прочитанного. Лапорт взял у учителя короля Бомона «Историю Франции» Мезере и каждый вечер прочитывал юному монарху по одной главе. Против всякого ожидания король с удовольствием слушал чтение, хотел подражать Карлу Великому, Луи Святому и Франсуа I и очень сердился, когда ему говорили, что он будет вторым Луи Ленивым.

Но Лапорт в скором времени узнал, что исторические чтения не понравились кардиналу Мазарини. Однажды вечером король лежал в постели, и Лапорт, сидя перед ним в халате, читал о Гуго Капете, его высокопреосвященство, желая избежать разговоров с многочисленными просителями, вошел в комнату короля, чтобы отсюда пройти на свою половину. Луи XIV, увидев входящего Мазарини, притворился спящим. Кардинал подошел к Лапорту и вполголоса спросил, какую книгу он читает, и после ответа, что это «История Франции», вышел, пожимая плечами, с поспешностью из комнаты, не сказав ни слова, и предоставил Лапорту самому угадать причину столь поспешного ухода. На другой день министр говорил во всеуслышание, что вероятно наставник короля обувает ему ноги, поскольку лакей Лапорт его учит истории.

Впрочем, Лапорт давал своему государю не только уроки истории. Однажды, заметив, что король в играх слишком увлекается ролью лакея, он сел в его кресло и надел шляпу. Луи XIV, как ни был мал, нашел это столь неприличным, что побежал жаловаться к королеве. Королева тотчас велела позвать к себе Лапорта и спросила, зачем он надевал шляпу и садился в присутствии короля.

— Государыня, — отвечал Лапорт, — так как его величество исправляет мою должность, то справедливость требует, чтобы я занялся его делами. — Этот урок подействовал на короля, и с того дня он навсегда отказался от роли лакея.

Мы сказали, что когда Мазарини вошел в комнату короля, то король притворился спящим. Это показывает, что странное отвращение к кардиналу король питал уже в детстве. Неприязнь короля не ограничивалась только его высокопреосвященством, она распространялась и на его фамилию. Каждый вечер маленький король показывал свое отношение к Мазарини, ибо когда он ложился спать, то первый камер-лакей подавал подсвечник с двумя зажженными свечами тому из «почетных детей», которого королю угодно было оставить при себе, и каждый вечер король запрещал Лапорту подавать подсвечник Манчини, племяннику кардинала, в будущем храброму и вообще отличному молодому человеку, убитому в сражении при Сент-Антуанской заставе.

Однажды в Компьене король, увидев кардинала проходящим с большей свитой по террасе замка, отвернулся и сказал так громко, что дворянин Дюплесси его услышал: «Вот идет турецкий султан». Дюплесси передал эти слова королеве, которая призвала к себе мальчика, сильно побранила его и хотела заставить признаться, кто из его служителей дал это прозвище кардиналу, понимая, что ребенок не мог сам его выдумать. Но король, несмотря на угрозы, отвечал, что ни от кого он этих слов не слышал и что придумал это сам.

В другой раз, когда король, находясь в Сен-Жермене, сидел в своем маленьком кабинете старого замка, его второй камердинер Шамарант, определенный на эту должность самим кардиналом, сказал ему, что кардинал, выйдя от королевы, направляется в опочивальню короля и будет присутствовать при его отходе ко сну. Это было необычно, поскольку кардинал не имел обыкновения оказывать подобное внимание королю, но Луи XIV не отвечал ни слова. Шамарант, удивленный этим молчанием, и желавший объяснить его, посмотрел сначала на Дюмона, помощника гувернера его величества, потом на Лапорта, наконец, на комнатного мальчика. Лапорт, считавший Шамаранта шпионом и опасавшийся, как бы ни подумали, будто он настраивает молодого короля против кардинала, повторил слова Шамаранта и заметил его величеству, что если ему нечего делать более в кабинете, то он должен теперь идти спать, чтобы не заставлять его высокопреосвященство долго дожидаться в его опочивальне. Но король, притворяясь, будто ничего не слышит, оставался неподвижным и не отвечал. Кардинал, прождав в опочивальне более получаса, соскучился и вышел через маленькую дверь в коридор. Когда он выходил, шпоры и шпаги людей его свиты произвели такой шум, что король решился, наконец, проговорить:

— Г-н кардинал всегда производит большой шум там, где проходит. Надобно полагать, что свита его состоит по крайней мере из пятисот человек.

Спустя несколько дней, в том же месте и в тот же час, король, идя из своего кабинета, чтобы лечь в постель, увидел в проходе одного чиновника по имени Буа-Ферме, принадлежащего к свите его преосвященства, и сказал Ниеру и Лапорту:

— А! Г-н кардинал еще у маменьки, раз я вижу Буа-Ферме. Неужели он всегда ожидает его таким образом?

— Да, государь, — отвечал Ниер, — но, кроме Буа-Ферме, еще один ждет кардинала на лестнице и двое в коридоре.

— Так они у него стоят на каждом шагу! — с иронией заметил Луи XIV.

Правда, если бы даже эта неприязнь и не была инстинктивной и если бы она не была, что еще вероятнее, внушена королю людьми, его окружающими, то естественным образом она могла родиться из-за того, что Мазарини почти совсем не заботился об удовольствиях для ребенка-короля, напротив, он лишал его не только вещей для игр и забав, но и не давал даже исправных предметов первой необходимости.

Каждый год королю давалось обыкновенно двенадцать пар суконного платья и два халата — один для лета и другой для зимы, но Мазарини, не следуя этому обычаю и находя его дорогостоящим, назначил королю шесть пар суконного платья на целые три года, так что бедный король вынужден был ходить в заплатах. Что касается халатов, то кардинал отпускал их в гардероб его величества с такой же экономией: король должен был довольствоваться одним на два года.

Однажды Луи XIV вздумалось ехать купаться в Конфлан. Лапорт тотчас сделал нужные распоряжения, и его величеству была подана карета, в которой он должен был ехать с прислугой и гардеробом. Но когда Лапорт, намеревавшийся сесть прежде других, увидел, что кожа занавесок для ног оторвана, да и вся карета находится в таком плачевном состоянии, что не выдержит поездки, какой бы короткой она ни была, то он не замедлил доложить королю о невозможности поездки, сказав даже, что самые ничтожные жители Конфлана будут смеяться. Король подумал было, что Лапорт преувеличивает, но сам убедился в плохом состоянии кареты. Видя такую непочтительность к своей особе — можно ли было требовать, чтобы он сел в такую карету — король вспыхнул от гнева и в тот же вечер пожаловался королеве на его высокопреосвященство и на министра финансов де Мезона. После этой жалобы для короля было сделано пять новых карет.

Надо заметить, что скупость Мазарини, о чем мы еще будем иметь случай говорить, не относилась только к вещам короля, но распространялась и на все нужды двора, что производило, без сомнения, беспорядки по всему придворному ведомству. Например, если король, выстроивший впоследствии Версаль, нуждался в лишней паре суконного платья или не имел для себя приличной кареты и халата, то дамы, состоявшие в свите Анны Австрийской, не имели во дворце стола и часто вынуждены были голодать. Согласно запискам г-жи Моттвиль, после ужина королевы они без всякого порядка ели оставшиеся кушанья, вытираясь той самой салфеткой, которой королева, поднимаясь из-за стола, вытирала свои руки.

Публичные празднества и представления ко двору устраивались не лучше — гнусное скряжничество кардинала во все впивалось своими когтями. В 1645 году, в день подписания свадебного договора Марии Гонзаго (о ней мы говорили в связи с любовными проделками архиепископа Реймеского), королева принимала в Фонтенбло польских послов. Она дала им богатый ужин или, по крайней мере, таково было ее намерение. Но вечером, пишет г-жа Моттвиль, доложили королеве, что между чинами придворной кухни случился спор по поводу отсутствия за ужином первого блюда. Кроме того, когда одетые в роскошные платья послы выходили из дворца, им пришлось идти до главной лестницы впотьмах. Королева очень сердилась, узнав об этих беспорядках.