Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 71

71

В то время как д'Эльбеф занимался Бастилией, маркиз Нуармутье, маркиз де ла Буле и маркиз Лег с пятьюстами кавалеристами сделали набег на Шарантон. Мазаринисты пытались сопротивляться, но их вытеснили, и в 7 часов вечера кавалеристы, пахнущие порохом первой победы, пришли в городскую Думу возвестить о своем успехе. Вокруг герцогинь Лонгвиль и Буйон собралось большое общество, они позволили победителям войти к ним в полном вооружении — это была странная смесь голубых шарфов, блестящих ружей и сабель, скрипичных звуков, раздававшихся в Думе, и звуков труб на площади. Возникла атмосфера какого-то рыцарства, существующая разве что в романах, по этой причине Нуармутье, большой любитель «Астреи» г-на д'Юрфо, не мог удержаться и сравнил герцогиню Лонгвиль с Галатеей, осажденной в Марсильи Линдамором.

Можно сказать, в Париже возник новый, своеобразный двор, а король, королева и кардинал Мазарини, уединившись о Сен-Жермене, обитая в замке без мебели и ложась спать на соломе, составляли странный контраст с г-дами Конти, Лонгвилем, Буйоном, коадъютором и обеими герцогинями.

ГЛАВА XIX. 1649

Конде принимает сторону двора. — Приезд де Бофора в Париж. — История юного Танкреда Рогана. — Меры фрондеров. — Бедность английской королевы. — Граф д’Аркур, — Поручение графу. — Успехи парижан. — «Первое послание к коринфянам». — Смерть Танкреда Рогана. — Конде берет Шарантон. — Дело при Виль-Жюифе. — Миролюбие двора. — Частные сделки. — Мирный договор. — Конец первой междоусобицы. — Революция в Англии.

В Сен-Жермене все были объяты страхом, когда узнали обо всем, происходившем в Париже, а так как принц Конде был в Шарантоне, то опасались еще того, как бы он не стал действовать заодно с принцем Конти и герцогиней Лонгвиль. Однако вышло совсем другое — Конде явился к королеве взбешенным своими братом и сестрой. Он взял за руку нищего с большим горбом, просившего милостыню у ворот дворца, и привел с собой.

— Смотрите, государыня, — сказал принц, указывая на горбуна, — таков полководец у парижан!

Эта шутка заставила королеву рассмеяться, а веселый тон и презрительность, с которой Конде говорил о мятежниках, несколько успокоили двор. Фрондеры, со своей стороны, отвечали куплетами, и когда в Париже узнали о гневе принца Конде на принца Конти и о приготовлениях к сражению, то сочинили следующий куплет:

Какой, Конде, ты славы ждешь,

Когда оружьем верх возьмешь

Ты над парламентом с купцами?

Лишь мать свою ты оскорбишь,

Победу одержав над нами -

Родного брата победишь!

Надо отдать справедливость, мазаринисты также не отставали в сатирах. В течение этой странной войны было сочинено песенок едва ли не больше, чем сделано выстрелов. На куплет против принца Конде мазаринисты отвечали куплетом против герцога Буконского:

Великий ваш храбрец Буйон

Подагрой иногда страдает:

Как дикий лев отважен он,

Великий ваш храбрец Буйон.

Но чтоб напасть на батальон,

Когда врага сразить желает,

Великий ваш храбрец Буйон

Подагрой тотчас же страдает.

Короче, эпиграмма стала оружием, и если раны, ею наносимые, смертельны не были, то были весьма болезненны, от них особенно страдали женщины. Любители скандального чтения могут прочитать собрание сатир и эпиграмм, составленное г-ном Морпа и состоящее из 44 томов.

Между тек в Париж прибыл новый искатель генеральства, герцог де Бофор, который со времени бегства из Венсенской тюрьмы шатался по герцогству Вандом, а теперь явился, чтобы принять участие в мятеже. Прибытие его наделало много шума и Париже, народ которого, как известно, его уважал и любил. Коадъютор готовился к встрече с де Бофором, а тот предварительно послал к нему Монтрезора с предложением союза. Понятно, что это был союз лисицы с бульдогом — с одной стороны хитрость, с другой — сила. Коадъютор, понимая, что герцог Буйонский является для принца Конти тем же, чем маршал ла Мотт для герцога Лонгвиля и чем герцог д'Эльбеф является для самого себя, решил иметь для поддержки со стороны военных своего генерала и выбрал де Бофора.

В день прибытия коадъютор возил де Бофора по улицам Парижа, что стало триумфом для герцога. Коадъютор провозглашал его имя, показывал его народу и расхваливал. На улицах Сен-Дени и Сен-Мартен возбуждение достигло степени ажиотажа: мужчины кричали «Да здравствует Бофор!», женщины бросались целовать руки. Особенный энтузиазм обнаруживали торговки, и когда герцог прибыл в их квартал, то ему пришлось выйти из кареты и дать им возможность осыпать себя поцелуями. Мало того, одна из торговок, имея хорошенькую семнадцатилетнюю дочь, подвела ее к де Бофору и торжественно объявила, что ее семейство сочло бы для себя величайшей честью, если бы он удостоил сделать ее матерью. Герцог отвечал возбужденной матери, что стоит только привести свою дочь к вечеру в его отель и он сделает все возможное, исполняя ее желание. Рошфор, рассказавший этот анекдот, уверяет, что и та, и другая возвратились на другой день домой вполне удовлетворенными.

Когда в Сен-Жермене узнали об этом торжественном приеме, то в насмешку назвали герцога де Бофора «королем базара», и это прозвище за ним так и осталось.

Тогда в Париж один за другим приезжали принцы, желавшие принять участие в войне против двора, и дворяне, желавшие служить под их предводительством. В числе своих защитников парламент имел уже принца Коптя, герцога Лонгвиля, герцога д'Эльбефа, герцога Буйонского, герцога де Шевреза, маршала ла Мотт-Худавкура, герцога де Бриссака, герцога де Люина, маркиза Витри, принца Марсильяка, маркиза Нуармутье, маркиза де ла Буле, графа Фиеска, графа Мора, маркиза Лега, графа Мата, маркиза Фоссеза, графа Монтрезора, маркиза д'Алигра и юного прекрасного Танкреда де Рогана, который по определению парламента должен был именоваться просто Танкредом.

Трогательная история этого молодого человека составляет один из любопытных и поэтических эпизодов этой странной войны. Скажем об этом несколько слов.

Бабушкой его была Катрин Партене-Субиз; противник Анри IV, она написала на него одну из любопытнейших сатир и никак не хотела, чтобы сын ее был герцогом, беспрестанно повторяя поговорку Роганов: «Королем я быть не могу, принцем не хочу, я — де Роган!»

Однако, что ни говорила, ни делала Катрин Партене-Субиз, сын ее стал все-таки герцогом, а что было в то время еще унизительнее для знатной фамилии — он сделался автором. Правда, решив быть писателем, он остался невеждой, как это было прилично всякому аристократу. В описании своего путешествия по Италии, изданном Луи Эльзевиром в 1649 году в Амстердаме, он приписывает «Пандекты» Цицерону, что заставило Таллемана де Рео сказать: «Вот что значит не показывать свои сочинения какому-нибудь добросовестному человеку!»

Герцог де Роган был женат на Маргарите Бетюн-Сюлли, родившей во время этого брака сына Танкреда. Герцогиня де Роган была очень мила, имела множество любовников и между ними г-на Кандаля, которого поссорила сначала с герцогом д'Эперноном, его отцом, затем с Луи XIII и, наконец, сделала гугенотом. Поэтому г-н Кандаль нередко говаривал:

— Верно герцогиня де Роган околдовала меня, раз поссорила с отцом и королем! Тысячу раз она была мне неверна, а между тем я не могу от нее отказаться!

Герцогиня де Роган, отправившись жить в Венецию, куда последовал и Кандаль, почувствовала себя беременной. Так как весьма вероятно было, что герцог де Роган не захочет признать своим имеющего родиться ребенка для чего имелись весьма основательные причины, то герцогиня немедленно возвратилась в Париж. Через некоторое время прибыл и Кандаль. Де Роган родила сына; мальчик был окрещен под именем Танкред Лебон и отдан повивальной бабке, г-же Милье. Надо сказать, что Лебоном звали любимого камердинера г-на Кандаля.