Жизнь Людовика XIV - Дюма Александр - Страница 99

Читатель уже знает характер герцога. Как ни хотелось его королевскому высочеству остаться в стороне, ответ Орлеана заставлял его объявить себя сторонником Конде. Гастон очень хотел бы, чтобы Орлеан от своего имени запер ворота перед королем, взяв ответственность на себя, и послал к ним графов Фиеска и Граммона уговорить поступить именно так. Но орлеанцы отвечали, что не решатся ни на какой отважный поступок против особы его величества, если сам герцог Орлеанский их не ободрит. Именно с этим ответом посланцы возвратились к герцогу.

Приходилось решаться. Город Орлеан был важным стратегическим пунктом и необходимо было постараться удержать его, поэтому все приближенные герцога стали уговаривать его ехать в Орлеан немедленно. Гастон согласился и в тот же день, послав герцогу де Бофору и герцогу Немурскому просьбу прислать к нему в Этамп несколько сот человек конвоя, объявил, что его отъезд последует на другой день, в понедельник Страстной недели Великого поста.

Накануне м-ль де Монпансье намеревалась поехать в кармелитский монастырь Сен-Дени, чтобы провести там в молитве всю Страстную неделю, но, узнав о предстоящей поездке отца, она приехала к нему в Люксембургский дворец, чтобы проститься, и застала его в самом дурном расположении духа. Гастон горько сетовал, что если он оставит Париж, то все кончится очень плохо, что хотел бы навсегда удалиться от дел и жить в своем замке в Блуа, что завидует счастью людей, которым не приходится вмешиваться в чужие проблемы. М-ль де Монпансье привыкла к этим жалобам, в которых обычно испарялся последний остаток энергии герцога, она понимала, что в этом деле ее отец останется тем же, чем был во всех прежних делах, требовавших его личного участия, то есть человеком нерешительным. М-ль де Монпансье не ошибалась — с приближением решительной минуты герцог становился все нерешительнее. Наконец, часов в 8 вечера, она простилась с отцом, вполне убежденная, что нет никакой надежды вновь пробудить в нем энергию действия.

В то время как принцесса выходила от герцога, граф де Шавиньи — смертельный враг Мазарини — остановил ее и вполголоса сказал:

— Вот, сударыня, дело, которое будет лучше всех ваших прежних дел, если его исполнить. Принц Конде будет вам чрезвычайно обязан.

— А что же? — спросила принцесса.

— Ехать в Орлеан вместо отца! — коротко ответил де Шавиньи.

Принцесса де Монпансье, характер которой был настолько же предприимчив, насколько характер ее отца труслив, уже подумывала об этом и поэтому с радостью приняла предложение.

— Я согласна! — воскликнула она. — Позаботьтесь только у его высочества о распоряжении, а я этой же ночью поеду.

— Очень хорошо, принцесса, — обрадовался де Шавиньи, — я это сделаю!

Возвратясь к себе, м-дь де Монпансье села за стол и приказала подать ужин. Хотя ее голова была занята очень серьезными мыслями, она кушала с аппетитом, но прислушивалась к малейшему шуму и беспрестанно поглядывала на дверь. Вскоре доложили о приезде графа Таванна, главнокомандующего армией принца Конде. Граф вошел в комнату, и, пренебрегая этикетом в силу важности дела, подошел к принцессе.

— Мы очень счастливы, сударыня, — сказал он ей на ухо, — вы поедете в Орлеан и герцог де Роган придет вам сказать об этом от имени его высочества.

Действительно, через несколько минут де Роган вошел с ожидаемым распоряжением. В тот же вечер принцесса де Монпансье пригласила графа и графиню Фиеск и г-жу де Фронтенак сопровождать ее в Орлеан; де Роган вызвался сам. Затем принцесса отдала распоряжения относительно экипажа и вещей.

На другой день утром она отслужила в монастырской церкви молебен и отправилась в Люксембургский дворец, где Гастон, весьма довольный тем, что ему никуда не нужно ехать, объявил, что уже послал в Орлеан маркиза Фламарена известить о скором прибытии его дочери.

В час отъезда принцесса пришла проститься с отцом, который сказал ей:

— Прощай, моя любезная дочь! Отправляйся в Орлеан, там увидишь епископа д'Элбена, который расскажет о положении города. Прими во внимание также то, что посоветуют тебе г-да Фиеск и Граммон — они пробыли в Орлеане довольно долго и знают, что надобно делать. Более всего старайся препятствовать переходу армии короля через Луару. Вот и все, что я хотел тебе сказать.

Принцесса поклонилась и поспешно вышла, боясь, как бы отец не взял назад своего поручения. Однако опасаться не приходилось — герцог остался бесконечно рад тому, что отделался так легко, и послал вслед за дочерью конвой из офицера, двух унтер-офицеров, шести гвардейцев и шести швейцарцев и потом стоял у окна, пока мог видеть ее.

Выезжая из Шартра, принцесса встретилась с де Бофором, который дальнейший путь проделал возле дверей ее кареты. В нескольких лье от Шартра ее поджидал конвой из 50 кавалеристов под командой де Валона, генерал-майора армии и его высочества, и по выезде из долины Ла-Бос м-ль де Монпансье, желая показать себя достойной положения главы экспедиции, пересела на лошадь и поехала впереди войска.

Вскоре представился случай начать военные действия. Курьер, посланный с важными бумагами, был задержан неприятелем, так же как и два других, отправленных вслед. Один из этих курьеров вез письмо из Орлеана на имя его королевского высочества с сообщением о том, что король уведомил орлеанцев официально о своем намерении после ночи в Клери прибыть в Орлеан, куда он уже направил свой совет. Надо было опередить короля, и принцесса поехала не останавливаясь. В Тури ее радостно приветствовал герцог Немурский и объявил, что отныне военный совет будет собираться только перед ней — его президентом. Военный совет был собран, и воинственная принцесса довела до его сведения мнения отца о необходимости воспрепятствовать неприятелю перейти Лауру, во исполнение чего тотчас же были предприняты надлежащие меры.

Ранним утром следующего дня путь был продолжен. В Артенё м-ль де Монпансье встретилась с маркизом Фламареном, который сообщил ей важную новость — находясь между двух огней, граждане Орлеана бояться показаться в глазах короля слишком мятежными, но не хотят показать себя непослушными и перед дочерью их сюзерена, поэтому просят ее остановиться на время в Артене и притвориться больной, а они примут короля, и когда тот выедет из города, отворят перед ней ворота, приняв принцессу с подобающими ее сану почестями. Принцесса, желая показать, что насколько отец ее слаб и бесхарактерен, настолько же она решительна, объявила, что не принимает предложения и едет прямо в Орлеан. Сев в карету, она приказала конвою двигаться отдельно, а сама направилась в город в сопровождении только данного ей отцом сопровождения.

Известия поступали все более неприятные, но они мало действовали на принцессу. То доносили, что власти Орлеана окончательно решили запереть перед ней ворота, то утвер ждали, будто король уже в городе и овладел им. Однако м-ль де Монпансье ничего не хотела слушать и продолжала ехать вперед, отвечая всем, что ежели она попадется в плен говорящим на том же языке, как и она, то ей окажут почтение, на которое она по своему рождению имеет право.

Принцесса выслала вперед Прадина, командира конвоя, данного ей герцогом Орлеанским. Прадин направился в Орлеан, а принцесса, в ожидании ответа, остановилась на расстоянии двух лье от города. Прадин вернулся и сообщил, что власти Орлеана умоляют ее остановиться, в противном случае они будут вынуждены не пустить ее в город. Кроме того, Прадин узнал, что «господа орлеанцы» собрались на заседание, поскольку министр юстиции и члены королевского совета стояли уже у городских ворот, противоположных тем, через которые намеревалась въехать принцесса, и требовали их впустить. М-ль де Монпансье устремилась вперед и в 11 часов утра была уже у Баньерских ворот, но они оказались заперты и не отворились по ее требованию. Тогда она отправилась в гостиницу, где решила подождать развития событий и куда губернатор Орлеана г-н Сурди, не имевший реальной власти, прислал ей конфеты. Как ни приятно было внимание со стороны губернатора, м-ль де Монпансье не отказалась от своих намерений и, несмотря на советы своей свиты, около 3 часов дня отправилась гулять по краю городского рва.