Гобелены грез - Джеллис Роберта - Страница 90

— Нет, — сказал он, — мы не поедем в Ратссон. Смотри-ка вот-вот начнет накрапывать. Может, давай отдохнем, Одрис, пока не распогодится?

— Хью, — простонала она, ты уже совсем на этом свихнулся. Подумай сам, если мы будем прятаться от каждого апрельского облачка, то никогда не сдвинемся с этого места. Я же не растаю под этим мелким дождиком, и я не нуждаюсь в отдыхе, проскакав какие-то жалкие три лиги. Более того, ты серьезно ошибаешься, если считаешь, что меня не знают в Корбридже. Мне приходилось бывать в нем достаточно часто, чтобы кто-нибудь из зевак мог узнать меня или мою лошадь. Не глупи, давай поедем.

Хью все еще терзался сомнениями, когда вмешался Ральф.

— По-моему, — сказал он, — стоит хотя бы пересечь реку для начала. Мы достаточно мобильны и в любой момент можем разбить лагерь. И Одрис права, когда говорит, что не следует оставлять след. Я поскачу назад, приведу отряд. Встретимся в лиге отсюда южнее моста.

— Южнее моста? — эхом отозвалась Одрис, когда Ральф ускакал прочь. — Почему южнее? Куда мы поедем?

— В Дарем, там и сочетаемся браком, — ответил Хью, направляя Руфуса к той дороге, которая вела к старому римскому мосту через Тайн. — Мой дядя убедил меня, — продолжал он, когда Одрис пристроилась рядом, — что при наших обстоятельствах было бы не слишком разумно полагаться на брак, заключенный в захолустной церкви без авторитетных свидетелей, — он ухмыльнулся, когда заметил недоверчивое выражение ее лица. — Не только ты строила планы. Я ездил в Йорк, чтобы просить совета обо всем этом у архиепископа Тарстена.

Губы Одрис округлились, свидетельствуя об изумлении, и Хью удовлетворенно расхохотался.

— Моя исповедь не слишком его порадовала, но он уже задолго до того знал, что я люблю женщину из знатного и могущественного рода. Как бы там ни было, он не из тех, кто стонет над уже пролитым молоком, да и я теперь не тот безродный выскочка, которым считался раньше. Достойный прелат собственноручно написал послание епископу Дарема, в котором просил немедленно обвенчать нас в присутствии всех тех высокопоставленных священнослужителей, которые ему подвластны или навестят в это время собор по делам церкви.

— А почему он сам не пожелал благословить нас? Не потому ли, что все еще считает наше поведение недостойным и предосудительным? — резко и прямо спросила Одрис. Она не чувствовала себя оскорбленной, но, поскольку знала, как Хью любит старика-архиепископа, заменившего ему отца, боялась, что за улыбкой возлюбленного прячется глубокая обида.

— Нет, конечно же, нет, душа моя, — ответил Хью, ласково положив руку на ладони Одрис, покоившиеся на холке лошади. — Мне пришлось, разумеется, смиренно выслушать проповедь о греховности гордыни и губительности алчности, но, я знаю, он меня простил. Он бы охотно обвенчал нас и дал свое благословение, но ведь дорога в Йорк для тебя, в твоем нынешнем положении, так трудна и опасна… И я боюсь… Он очень болен, душа моя… Боюсь, он опасается, что просто не доживет до того момента, когда сможет поздравить нас с законным браком.

У Одрис болезненно сжалось сердце, когда она услышала в спокойном голосе Хью печальные и горькие нотки.

— Тем более мы должны поехать в Йорк, Хью, — сказала она, тряхнув головой и решительным жестом отметая все его возражения. — Со мной все будет в порядке, дорогой. Посмотри на меня. Неужели я выгляжу хилой и чахлой? Неужели мои глаэа слипаются от усталости, а волосы потеряли здоровый матовый блеск? Я крепка, как никогда, и наш ребенок внутри меня находится в полной безопасности. Видит Бог, я много раз варила зелье, помогая женщинам вынашивать их детей, я знаю все признаки приближающего разрешения от бремени, и, заверяю тебя, ни одного из них пока не вижу у себя и не чувствую. Прошу тебя, милый, давай поедем. Я сгораю от желания познакомиться с человеком, который воспитывал тебя, когда ты был ребенком, и я надеюсь, что в душе его воцарится покой, когда он увидит нас счастливыми.

— Ты уверена, что у тебя хватит сил доехать, Одрис?

Она увидела, как расцвело суровое и озабоченное лицо Хью при одной мысли о том, что он представит названому отцу свою молодую законную жену, заметила, как промелькнул в его глазах страх, как бы не опоздать, и они весело расхохотались.

— Не сомневайся, хватит. Приедем в Дарем, ты женишься на мне, и, если уж так на этом настаиваешь, отдохнем там денек. А затем помчимся прямиком в Йорк.

Глава XXII

У Одрис родился сын первого июня, за месяц до срока и, как считала счастливая мать, по специальному повелению Господа Бога и Святой Девы Марии. Не захвати Эрик Тарстен всех их врасплох, шутила Одрис, кто знает, чем бы все это закончилось. Во-первых, ее, вероятно, свели бы с ума Хью и Ральф, которые глаз с нее не спускали, ежеминутно допытываясь, как она себя чувствует, причем их назойливость крепла день ото дня. Во-вторых, ребенок рос внутри нее такими темпами, что она боялась лопнуть, словно перезревший овощ, так и не выносив драгоценный плод. В-третьих, преждевременное разрешение от бремени спасло ее от рук «опытнейшего из лекарей», которого Хью собирался притащить из Йорка и который, по словам Одрис, непременно отравил бы ее своими сомнительными зельями или вынудил выкинуть плод. И последнее, но не менее важное, в день внезапных и практически мгновенных, если не сказать неистовых, родов в Ратссоне по счастливой случайности не было ни Хью, ни Ральфа, так что Одрис могла самозабвенно заниматься извечным женским делом, не отвлекаясь еще и на то, чтобы успокаивать потрясенных и перепуганных мужчин.

— Однако, — благодушно молвила Одрис, обращаясь к мужу, который сидел рядом с ней в тени, отбрасываемой густой кроной яблони, и внимательно наблюдал за ребенком, сосавшим ее грудь, — именно на это я и уповала. С момента зачатия или, возможно, месяц спустя я предчувствовала, что у ребенка окажется мягкий и покладистый характер. Вспомни, он же не доставил нам никаких хлопот, когда мы ездили в Йорк.

Одрис чувствовала себя безмятежно-счастливой не только потому, что наслаждалась одурманенно-радостным выражением, не сходившим с лица мужа, когда он смотрел на отпрыска. Сад, в котором они сидели, был в апреле, когда они сюда приехали, невероятно запущенным. Теперь же он приведен в порядок, и в нем вскоре станет еще уютнее, лучше, быть может, чем и в Джернейве, где сад был не таким большим. Фруктовым деревьям, возвышающимся рядом с тем местом, где они сидели, было вольготно, не то, что в Джернейве, где не хватало пахотных земель; здесь, на южной стороне участка, обнесенного крепкой изгородью, было так приятно сидеть, наблюдая за искрившимися на солнышке струями ручейка, весело журчавшими в заново расчищенном русле, разбиваясь о камни с мелодичным тонким звоном. Скоро в ручье подрастут водоросли, еще более смягчая его веселый говорок, а берега покроются калужницей. Оживление среди группки крестьян, прилежно трудившихся у стены дома, служившей северной стороной ограды сада, напомнило Одрис об еще одном незначительном, но досадном обстоятельстве — с некоторых пор садовники в Ратссоне смотрели вслед ей с таким же восторженным обожанием, как и некогда садовники в Джернейве. Остальные вилланы, впрочем, тоже. Может, не стоило слишком увлекаться лечением их детишек, но не могла же она, прекрасно разбираясь в травах, не помочь бедным малышам, вынашивая под сердцем собственного ребенка. Тихий радостный смешок, вырвавшийся из уст Хью, прервал ее размышления.

— И он был таким тактичным и вежливым, не так ли? — продолжил Хью тему разговора. — Помнишь, как он постучался изнутри в знак благодарности, когда Тарстен возложил руку на твой живот, благословляя его. Он перепугал этим святого отца чуть ли не до икоты.

— О, что ни делает Эрик, делает правильно, — улыбнулась в ответ Одрис. — Даже то, что, родившись за месяц до срока, крепким и полновесным, как любой нормально выношенный ребенок, он не забыл быть похожим на тебя, как будто хотел, чтобы у тебя не осталось ни малейших сомнений относительно отцовства.