Древний свет - Джентл Мэри - Страница 70

Я осеклась, пожалев о том миге, когда эти слова сорвались у меня с языка. Ей сказал об этом мой тон, если не что иное. Разве я сказала этому законченному харантишскому политику что-нибудь, кроме правды о ее традиционном противнике? Это было неосторожно. Возможно, более чем неосторожно… Но сейчас традиции не имеют никакого значения. Что значит соперничество между Кель Харантишем и Башней в Касабаарде, когда Побережье нападает на Сто Тысяч, а Земля доставляет сюда свою технику и войска? И не станет ли положение Рурик более безопасным, если они будут знать, что она лишь одна из многих, а не всеведущий авторитет? Не станет ли? Еще немного, и я смогу убедить себя в том, что нашла хорошие оправдания для одной глупой оговорки…

Я могла подумать только:«Теперь я в долгу перед нею: перед Рурик и перед Орте».

Арниак остыл, и Калил наклонилась вперед, чтобы подрегулировать спиртовку, на которой он подогревался. Эти стены заглушают звуки. Из других комнат-ячеек, находившихся внизу и со всех сторон, нельзя было ничего услышать. Калил бел-Риоч снова села.

— Хорошо, — сказала она, — тогда нет никого, кто оценил бы истинность моих видений Империи… кроме меня самой.

Я невнятно возразила. Она не слушала. Взгляд глаз этого холодного золотого лица был таков, что я подумала: «Это для нее поворотный пункт, но как же так? Почему? Какой же она только что сделала выбор? Могла ли я остановить ее?»

Калил почти шепотом добавила:

— И мне нечего опасаться ее.

Ничего не опасаться… и ничего не добиться. Если это не внедрено в мою память Башней, тогда откуда этот Раквири вызвал то видение? И если Молли тоже испытала это на себе, то не было ли видение вызвано для нас извне? Не знаю. О, вы можете сказать, что устраивая путаницу в моем мозгу, Чародей использовал информацию из Архивов Башни…

Это очень разумное объяснение тому, почему я не могу в это поверить ?

Я сидела обливаясь потом, с пересохшим горлом.

Калил, все еще с каким-то новым выражением осторожности на лице, на мгновение повернула голову в сторону окна, глядя на пропеченный жарой темный ландшафт, на горькое бесплодное море.

— Видела ли я Золотых? — В моем голосе появилась хрипота. — А вы? Я не знаю.

Калил бел-Риоч ответила:

— Я видела. Я вижу.

Не глядя на меня, она протянула шестипалую руку с чешуйчатым узором, и та, сухая и теплая, легла на мою. И я почувствовала, как это прикосновение будто проникло под мою кожу и очистило меня насквозь.

— Когда Эланзиир был цветущей землей, а не пустыней… Я вижу Город Над Внутренним Морем, ясным днем, во время войны…

— Хирузет , свечение…

Шум моря, плещущегося возле гигантских пристаней…

Свет всех цветов радуги. В воздухе — неожиданный запах, тяжелый, душистый. Это аромат лета. Влажная жара. Свет, это удивительное сияние, исходит от хирузета: хирузет, испускающий живой свет.

Нависший надо мной город закрывает солнце.

Под гигантскими колоннами из хирузета, держащими город, в глубинах моря висят темно-зеленые тени. Огромные, парящие в воздухе пролеты изгибаются во все стороны, и их тень падает на Внутреннее Море. А в бесконечной дали я вижу край чистой воды, отливающей золотом: это далекая линия горизонта между городом и морем.

Башни этого невероятным образом удерживаемого города сливаются с бледно-голубым небом и льющими свой свет совершенно неузнаваемыми плеядами дневных звезд. На башнях движутся небольшие фигуры, тонкие и очень яркие.

А хирузет излучает голубой, бело-голубой и сверкающий, как алмаз, свет. Этот свет задевает глубокие инстинкты: стремление к садам, к островам, куда никогда не приходит темнота, к миру, совершенно иному, чем этот, пронизанный невыносимым огнем и светом.

И одна из нас говорит : «Вот город наших врагов. Тебе хватит смелости сделать это?» А другая отвечает : «Я могу, я делаю и сделаю это».

Мы довольно долго стоим и смотрим, как слабеет свет солнца, падающий на город, как наступают и отступают сумерки. Солнечный свет освещает пространство под городом, лежащее между ним и морем. Выше, миля за милей, тянутся башни, мосты, улицы, зубчатые стены, купола, фонтаны. Сейчас Город Над Внутренним Морем лежит как мечта из камня под звездами столь яркими, что они сливаются друг с другом, пылая в небе подобно белому фосфору. Небольшие светящиеся сферы висят гроздьями под навесами крыш или мерцают как сигнальные огни для идущих на посадку пилотов. У основания одного из этих огромных пролетов, который одновременно — мостовое сооружение, ведущее вверх, в город, стоим мы, а хирузет охвачен слабым живым свечением.

Поскольку мы вошли в город, здесь будет пустыня. Поскольку мы вошли в город, великое подвергнется разложению, их тела будут лежать непоглощенными…

…поскольку мы вошли в город. Мы — несущие смерть. Как мы войдем?

И я вижу ее лицо, озаренное светом звезд, кожу цвета золотоносного песка, белую гриву, вижу глаза, желтые, оттенка детской невинности и цветов. Она опускается на колени на холодную землю. Перед нею пролет и арка моста.

—  Иди и кричи: Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным. А когда ты придешь к первым воротам, кричи это, и они вышлют людей Сантендор'лин-сандру, чтобы отнести меня домой и предать мою плоть обряду. Кричи это и у вторых ворот, и в город пошлют известие о том, что все могут видеть, как я вхожу, а вся раса рабов и человеко-животных будет заперта внутри стен, и так я пройду в город. А когда ты минуешь третьи ворота, кричи — и придет сам Сантен-дор'лин-сандру, Повелитель Феникс, чтобы сделать то, что необходимо для того, кто его крови, и так я пройду в город, и так умрет этот город.

Я спрашиваю:

—  Ты решилась на это?

— Я как и все мы: у меня нет родных, и никто не последует за мной. Я решилась убить моих врагов. Ты сделаешь это?

— Я могу, я делаю и сделаю это.

И я иду вверх по наклонному пролету из хирузета, по одной из опор города. Подо мной нет ничего, кроме камня и воздуха. И у огромной арки нет никого кроме рабов, этой расы, которую мы вывели, влив нашу кровь в ночных охотников из северных топей: с когтистыми руками, грубыми гривами, с полупрозрачными кожистыми перепонками на глазах. Они закрывают лица, завидя того, в ком течет Золотая кровь. Я говорю:

—  Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным.

В это время, когда идет война, ворота закрыты, и в ночном небе не рыщут воздухолеты. С моря дует холодный ветер. Наконец приходит охрана первых ворот, женщина Золотой крови:

— Входи в город, кровная родственница Сантендор'лин-сандру. Вноси эту мертвую плоть в город, и будет сделано то, что должно быть сделано. Но прости нас за то, что мы забираем у тебя мантии и оружие.

Она зовет наших людей (раса рабов не должна прикасаться к нашим телам), и шестеро приносят похоронные носилки, кладут на них обнаженное тело Зилкезры, которое не двигается, не дышит и не говорит. А я иду рядом нагая, пока они несут тело в город, ко вторым воротам.

Здесь мало светящихся сфер, и здания вокруг нас, закрывающие небо, стольмассивны, что я знаю: мне вряд ли видна их десятая часть.

—  Зилкезра мертва, Зилкезра из Верхних Земель мертва и разлагается, а тело ее не должно лежать непоглощенным. Пусть люди нашей крови придут и видят, как ее несут домой, в залы Сантендор'лин-сандру.

Начальник охраны вторых ворот — молодой человек, говорящий со своими стражниками. Я вижу их, идущих вперед по темным улицам. Звуки их шагов отдаются двукратным эхом: это смутное воспоминание о пространстве, что находится под нами, между городом и морем. Начальник охраны говорит:

— Входи в город, кровная родственница Сантендор'лин-сандру. Вноси эту мертвую плоть в город, и он сделает то, что должно быть сделано. Но прости нас за то, что мы связываем вам руки и заковываем ноги, живые и мертвые.