Голубое поместье - Джонс Дженни - Страница 50

Он пытается утомить себя, скитаясь по дому, хотя понимает, что и это тоже безумие. Он начинает считать собственное существование нестерпимым бременем — и для себя, и для всех остальных.

…

Прошло две недели после того, как Лайтоулер переехал в дом. Маргарет надолго отправилась в Штаты погостить у старой подруги, и Элизабет рада обществу.

Она находит своего мужа на террасе, колени его покрыты одеялом. Джон беспокойно листает страницы книги и, когда Элизабет оказывается рядом, кладет ее на полку.

— Что ты делаешь здесь, любимый? Уже полдень и тебе пора отдохнуть.

Ведь перебравшись в поместье, он непременно отдыхает в это время. Она замечает маленькую морщинку между его бровями, обычно свидетельствующую об утомлении.

— Я не устал. А может, и да, но я не хочу спать.

Она опускается возле его кресла на низкую оградку и берет его за руку.

— Не надо волноваться, Джон. Тебе не о чем больше беспокоиться, не о чем.

— У Лайтоулера все в порядке, он устроился?

Элизабет не глупа и понимает, что именно мешает дневному отдыху Дауни.

— Сам он, похоже, удовлетворен, — говорит она медленно. — Однако я совсем не уверена в том, что он подходит нашему дому. Конечно, я знаю, что он поможет мне управляться с делами, но ему не заменить Мегс. Он не способен на это; он вообще не представляет того, что требуется здесь, не понимает нужд дома.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, дом должен быть… — Почитаем, говорит ее ум. — Ухожен, — говорит ее голос. — Он нуждается в постоянной заботе, кто-то должен менять цветы, задергивать занавески, вынимать почту, ставить книжки на место.

— Ну, в этом-то виноват я. У меня вечно не оказывается под рукой нужной книги, а возвращаться в библиотеку утомительно. Поэтому приходится оставлять по нескольку томов в каждой комнате… Тебя это не раздражает? — Нотка беспокойства слышится в его голосе.

Она улыбается.

— Конечно, нет, дорогой. Это и твой дом. Книги меня не волнуют. Дело совсем в другом…

— Выходит, он далеко не идеальный гость?

— Мне не в чем укорить его. Просто он здесь не на месте. — Она смотрит ему прямо в глаза. — Сейчас его нет дома. Он отправился на целый день в город. А знаешь, Джон, мне кажется, что он тут ненадолго задержится.

Она видит, как светлеет его лицо, как исчезает угрюмость.

— Ладно, — говорит он порывисто, взяв ее за руку. — А теперь, может быть, полежим… не хочешь?

Уж это она просто должна ему.

— Что может быть лучше.

…

Они заходят слишком далеко. Это опасно и глупо… Он говорит ей, что все в порядке, что он чувствует себя отлично, и она верит ему. Потом, действительно, едва ли это занятие может принести какой-нибудь вред. Они продвигаются вместе, не сомневаясь, и незаметно переходят границу.

(Во всяком случае, говорит его внутренний голос, разве существует лучший конец?)

Ион выдерживает все до конца, а потом задыхается как рыба на берегу… сердце колотится, словно разрывая ребра, кровь грохочет в ушах, красный туман затмевает глаза.

Ужас в том, что Элизабет так испугалась. Со слезами она извлекает из-под кровати тяжелый цилиндр с кислородом и возится с краном. Руки ее прижимают маску к его рту, а нос жалостно подрагивает.

Похоже, потребовалась целая вечность, чтобы стих этот грохот, чтобы умолкли вздохи. Смертельно истощенный, он лежит в оцепенении, едва сохраняя сознание.

В комнате кто-то шевелится, раздаются негромкие звуки, и он постепенно приходит в себя. Он замечает, что она одета, а снаружи стемнело.

— Джон? — Она наклоняется над постелью, берет его за руку. — Доставлю тебя на несколько минут, надо позвонить доктору.

Говорить невозможно, и он лишь чуточку качает головой.

— Надо, Джон. Надо, чтобы тебя осмотрели.

Он нетерпеливо отталкивает маску. Едва слышный звук, шепот, ниточка жизни…

— Не надо… не надо никому говорить…

— Только доктору. Только Шоу, обещаю тебе.

У него нет права остановить ее. Он лежит, терзаясь, ненавидя свои мысли, ненавидя себя таким, каким он стал, ненавидя то, что он сделал с нею. Я сделал шлюху из моей жены, думает он. Я купил ее тело и виноват в этом. Он видит ее белое лицо… руки, которые все еще дрожат от страха за него.

Какой стыд.

…

В ту ночь — посреди неуютной паузы между сном и бодрствованием — сердце его останавливается.

Он чувствует боль в руке и груди, внезапный укол извлекает его из тяжелой дремоты. Он задыхается, погубленные легкие наконец сдали. Воздуха нет нигде.

Пульс молотит во всем теле, разрывает плоть сокрушительными тяжкими ударами. Одеревенев под натиском, он не в состоянии шевельнуться. Боль везде и повсюду; она не позволяет вернуться дыханию.

Чернота смыкается, смертельная чернота — страшней любой боли, страшней любого удара.

Дуновение духа растворяется в черной пустоте. Все пропало, все исчезло.

…

На спокойной высокой равнине, не принадлежащей ни времени, ни пространству, появляется создание. Не слышно ни звука — ни дыхания, ни движения. Оно лишь производит впечатление действия, исполненного воли и намерений.

Дверь не открылась, ничто не переменилось, но нечто ощутимое пересекло ковер, направясь к бессильной плоти на постели. Бояться нечего, не о чем беспокоиться. Нет больше будущих страданий и нет боли, которую можно ощутить.

Ночной свет отражается от столика.

Подпертое подушками тело лежит на спине. Искаженное лицо, напрягшиеся сухожилия… сине-серая кожа, пустые выкатившиеся глаза.

Все увидено, отмечено и забыто.

Неужели ворс проминается под чьей-то поступью? Впрочем, этого никто не может увидеть. Быть может, рисунок на ковре дрогнул, встревоженный передвижением.

Существо внезапно двигается — и дом содрогается. Конвульсивная энергия с силой ударяет по телу, сбрасывая его с постели. Грудь сжата и падением расправлена — под тяжестью этой прыгнувшей энергии. Со стуком валится столик у постели, свет бьет вверх — под немыслимым углом.

Воздух в доме двигается. Что-то проносится по длинным коридорам. Легкий ветер втекает под дверями сквозь занавески, с шелестом перебирает листы книг, оставленных на столе. Темные волосы Элизабет рассыпаются и вздымаются, движение не нарушает сна.

Ветер врывается в комнату, в бессильные легкие, вновь наполняет грудь. Он вылетает из открытого рта, снова ныряет в него, выталкивается, проталкивается сквозь тело; вздыхает весь дом, словно кирпичи, штукатурка и деревянные балки сами помогают дышать этому человеку.

Создание ждет, красные глаза блестят, наконец грудь лежащего начинает двигаться по собственной воле. Создание вздыхает, и неестественная циркуляция воздуха постепенно ослабевает.

Как раз перед рассветом оно оставляет комнату. Дом теперь очень спокоен, если не учитывать трепещущего дыхания.

…

Утром Элизабет находит своего мужа на полу и вновь вызывает доктора.

Шоу предписывает строгий режим, несколько месяцев в постели, диету, пилюли и микстуры.

— Вам повезло, — говорит он, но Дауни не в силах ответить.

Внизу хлопает дверь. Вернулся Питер Лайтоулер.

…

Он сразу понимает: что-то переменилось. Только вступив в залитый зеленовато-золотистым светом холл, он видит перемену в доме. Белое лицо Элизабет, появившейся в дверях столовой, лишь подтверждает это.

— Что случилось? — спрашивает он и, торопливо шагнув вперед, берет ее за руку.

— Ох, Питер, Джон так заболел… — Утомленные, слишком долго сдерживавшиеся слезы льются на ее щеки. Она пытается овладеть собой, но он привлекает ее к себе. Она позволяет ему это сделать, но он не чувствует в ее теле расслабленности, даже малейшей. Он впитывает это и все прочее в доме. Над головой коридор, разверзаясь, уходит во тьму.

— Что случилось?

— У… у него вчера был самый ужасный приступ. Я думала, что он умирает, но кислород помог, и Шоу сказал, что все будет в порядке. Но потом, ночью, сердце его остановилось, а я нашла его только утром. Когда Шоу снова приехал, он сказал, что произошло чудо. Сейчас все прошло, но мы не знаем, как он сумел пережить эту ночь.