Чародей и Дурак - Джонс Джулия - Страница 100

Джека окатило холодом. Это была смертная песнь. Высокоградцы пели ее в честь Мейбора.

Он открыл глаза и в тусклом свете гаснущего огня встретился взглядом с Таулом. Лицо рыцаря было печальным, глаза — темны как ночь.

— Джек, — произнес он, — нам с тобой предстоит сразиться не на жизнь, а на смерть.

Джек кивнул. Он знал, что чувствует Таул, и сам чувствовал то же самое. На этот раз Баралис отнял жизнь у близкого им человека.

XXX

Джек проснулся с сосущей пустотой в животе. События прошедшей ночи живо припомнились ему. Он вспомнил, как уснул под пение высокоградцев, молящихся о душе Мейбора. Они пели до рассвета — Джек слышал их даже во сне.

Теперь он проснулся от иных звуков, столь памятных ему по прошлой жизни, — звуков кухонной возни. Рядом стучали, скребли, гремели кастрюлями, шуршала метла, шипел жир и кудахтали куры. Он как будто снова оказался в замке Харвелл. Джек открыл глаза. Над ним высилась большая, одетая в белое женщина.

— Давно пора, — сказала она. — Буди-ка своих друзей и выметайтесь все отсюда. Ишь чего выдумали — спать у моей печки! О чем только думает мастер Таллирод? Точно у меня и без того мало дел! В зале ночует столько народу, что половиц под ними не видно. Гинти их точно давненько не видала. Парни в багровых камзолах так вскружили этой девчонке голову, что она и думать забыла про полы.

Джек улыбнулся женщине:

— Виноват. Может, вам чем помочь?

— Убери своих людей отсюда — и я твой друг на всю жизнь. Может, даже налью тебе моего особого пивка.

— Идет. — Джек встал и принялся расталкивать Таула, Хвата и Андриса. Остальные рыцари спали на конюшне.

Женщина в белом выполнила свое обещание, и даже с лихвой. Когда все продрали глаза, застегнули пояса и свернули одеяла, владычица кухни поставила перед ними роскошный завтрак: теплый хлеб, холодных цыплят, сыр со слезой и эль особой марки. Единственным ее требованием было, чтобы они съели все это в зале. Джек взял свой поднос и собрался последовать за остальными, но она удержала его.

— Вот кабы ты и тех красногрудых убрал отсюда.

Джек засмеялся. Доброта стряпухи порадовала его. В мире столько хороших людей — сражаться стоит не только ради мщения. Женщина крепко поцеловала его в щеку.

— Постой-ка — я положу тебе еще цыпленка. — Она порылась в кладовой и вернулась с двумя куриными ножками. — Ну вот — авось до вечера продержишься.

Джек поставил поднос и обнял ее.

— Солдат я тоже скоро уведу.

— Ладно, парень. Но пару-другую можешь оставить. Надо же мне на кого-то стряпать.

В зале было холодно. Высокоградцы в своей скорби позволили углям угаснуть, и никто не хотел разводить огонь заново.

Джек и Таул ели в молчании. В комнате веяло печалью, и вокруг виднелись бледные изнуренные лица. Рыцари пришли с конюшни, и Крейн сел рядом с Джеком.

— Что стряслось? — шепнул он.

— Мейбор умер. Он просил нас взять его людей под свое начало.

Крейн оглядел комнату.

— Этим людям еще рано в дорогу. Они нуждаются в отдыхе.

— Выступим завтра, — кивнул Джек. — Им все равно понадобится еще день, чтобы собрать лошадей. Столько-то мы можем подождать.

Таул поднял голову от тарелки:

— Они могут выехать в Брен следом за нами и затаиться на восточной равнине, пока мы их не позовем.

— Там расположился лагерем Тирен, — сказал Крейн.

— На востоке или на юге?

— На юге, в лиге от ворот. — Крейн, не мигая, смотрел в глаза Таулу.

Это продолжалось долго, потом Таул опустил руку ему на плечо. В голосе Таула звучало странное напряжение.

— Сколько с ним людей?

— Не знаю точно. Сотни три, а может, и больше.

И Джек вдруг понял, что происходит: Крейн, сказав Таулу о местонахождении лагеря, отрекся от Тирена как от своего главы и безоговорочно признал Таула.

Оба продолжали разговор как ни в чем не бывало. Таул стал посматривать на высокоградцев с возросшим интересом, и Джек мог бы поклясться, что рыцарь считает их по головам.

Крейн и Таул как заправские вояки обсуждали стратегию, виды вооружения и численность, прикидывая, как бы лучше взять лагерь Тирена.

— Наша первая задача — проникнуть во дворец, — напомнил Джек.

Таул давно уже лелеял собственные замыслы относительно ордена, а после его прыжка в водопад эти замыслы не давали ему покоя. Джек, однако, не мог допустить, чтобы они помешали спасти Мелли и уничтожить Кайлока.

Таул пристально посмотрел на Джека.

— Не беспокойся. Я знаю, в чем мой первый долг.

Крейн переглянулся с Андрисом.

Хват, незаметно покинувший их, вернулся бегом.

— Грифт хочет поговорить с тобой, Таул, и с Джеком. Он там, наверху.

Джек встал, и Таул последовал за ним. На верхней ступеньке Таул придержал Джека.

— Слушай, я знаю, что мы должны делать. Знаю, что должен делать ты. Знаю, что сам должен делать. Пророчество Марода и моя клятва герцогу прежде всего, не сомневайся в этом, но знай также, что я непременно попытаюсь избавить орден от Тирена. У меня просто нет выбора, и я сделаю это, если буду жив.

— Что случилось с тобой на озере Ормон, Таул? — тихо спросил Джек.

Он уважал решимость Таула, но должен был знать, на чем она зиждется.

Таул потупился, глубоко дыша, и наконец сказал:

— Я понял, что искал последние шесть лет: я искал случая исправить прошлое. Из-за меня погибла моя семья, Джек. Две сестры, две чудесные златокудрые девчушки, и пухленький малыш, который всякий раз вскидывал глазки, слыша мое имя. — Его голос сорвался. — Я бросил их на произвол судьбы — просто взял и ушел. — Таул провел рукой по лицу и попытался совладать с собой. Когда он заговорил снова, голос у него стал звучать совсем по-другому. — Без меня они не могли прожить, Джек. Не могли. Мне следовало бы знать это. Я был достаточно взрослым, чтобы знать. Я понимал, что оставляю их на ненадежного человека.

Джек слушал, как его друг бичует себя, и знал, что бессилен ему помочь. Он не мог ни понять, ни измерить ту боль, с которой жил Таул. Тронув рыцаря за плечо, он сказал:

— Я не стану удерживать тебя. Делай что считаешь нужным.

Глаза Таула горели, и на щеке дергалась мышца.

— Большего я и не прошу, Джек.

Джек улыбнулся — хотел бы он предложить другу нечто большее.

— Пошли, Таул, — сказал он, положив ладонь ему на спину. — Повидаемся с Мейбором напоследок.

Грифт ждал их за дверью. Увидев его в резком лунном свете, Джек заново поразился произошедшей в нем перемене. Дородный некогда стражник стал тощ как щепка. Нынче был день объятий — Джек подошел и обхватил Грифта за плечи.

— Он ушел без страданий. Во сне. — Огромная слеза скатилась по щеке Грифта. — Он был храбрый человек. Кто-то, может быть, скажет вам, что он был тщеславен, другие назовут его сущим дьяволом, но вы не слушайте. Ступайте к госпоже Меллиандре и скажите ей, что отец ее был героем. Это правда, и каждый человек под этой крышей скажет вам то же самое.

— Я знаю, Грифт. Я знаю.

Грифт открыл дверь и впустил их в комнату. Мейбор покоился на свежих простынях, со сложенными на груди руками, завернутый в красный шелк. Лицо его утратило все краски, но волосы по-прежнему блестели, и щеки казались свежевыбритыми.

— Вот. — Грифт подал Джеку тряпичный мешочек. — Здесь кольца и нашейный обруч, которые он надел, идя в бой. Он распорядился, чтобы вы использовали это для уплаты за лошадей и постой. Еще он оставил расписку, где обещает, что недостачу покроет его сын.

Джек положил мешочек за пазуху.

— И ты думаешь, Кедрак заплатит?

— Сомневаюсь. Но это не важно. Мейбор умер, веря, что сын заплатит, и это главное.

— Но после того боя...

— Нет. Мейбор крепко верил в то, что сын не предаст его памяти, — оставив эту расписку, он дал Кедраку случай получить прощение. Он не хотел, чтобы сын до конца своих дней думал, будто отец сошел в могилу, проклиная его. — В голосе Грифта звучала немалая гордость — видно было, как сильно бывший стражник привязан к Мейбору. — Я знаю Кедрака — он упрямец и порядком очерствел душой, но когда-нибудь он пожалеет о содеянном. И Мейбор, дав ему случай расплатиться с крестьянами и с трактирщиком, дает ему также возможность примириться со своей совестью, когда этот день придет.