Молли - Джонс Нэнси - Страница 51

Четверг, 25 декабря 1952 года

С Рождеством, дневник!

Я так устала. Мы встали утром и пошли к родителям Боба еще до церкви. Они подарили нам детскую колясочку и колыбельку. Его мама даже связала носки для меня и для младенца.

Мама Боба научила и меня вязать, так что я связала ему пару носков с цветными ромбиками. Один немного длиннее другого, но он был так мил – немедленно надел их.

Я думаю, что съела слишком много мясного пирога. Малышка Бетси весь вечер не дает мне покоя. Она толкается так, словно бегает трусцой у меня в животе. Боюсь, она станет терзать меня так же, как я терзала бедную маму.

Всю последнюю неделю я почти не спала – думаю, это от волнения. Сейчас я пытаюсь уснуть. Но все время слышу хор, который пел сегодня утром в церкви: «И внутри нас зарождается жизнь…» Боб, дитя эдакое, спит сном младенца.

Осталось уже недолго. Младенец Иисус, помоги мне стать хорошей мамой для Бетси!

Долгие годы, думая о Молли, я пыталась найти какой-то смысл в том, что с нею случилось. Я теперь знаю то, чего не знала девочкой – но, даже если бы я рассказала своей матери о миссис Лиддел, лейтенанте Джонсоне и Томми Дифелисе, судьба Молли вряд ли изменилась бы. Так или иначе, миссис Лиддел уехала бы из Чарльстона в Итаку, чтобы избежать скандала. Молли была бы похищена, изнасилована и убежала бы. Конец тот же – смерть, смерть, смерть.

Я теперь знаю также, что паралич Уилла и тюремное заключение Дика никогда не принесут мне покоя.

И сейчас, уже будучи старухой, я наконец поняла то, что Молли поняла много лет назад. Я вижу это в ее мечтах о дочери. В маргаритках, которые она собирала, чтобы поставить себе на стол. В спокойной любви к Бобу.

Сама Молли дала мне ответ на мой вопрос. Сейчас, когда я читаю ее последние записи, ее последнее письмо ко мне, меня удивляет, как мало во всем этом горечи. Она ликует. Она и Боб богаты. У них есть дом. У нее есть родственники мужа, которые ее обожают. Она хочет скорее стать матерью, научить свою дочку плавать на каноэ, танцевать и петь. Хочет рассказать ей о прошлом.

Иногда я гадаю – что именно она бы ей рассказала.

Я бы рассказала о том, как мы ходили кататься на коньках. Или, может быть, о тех временах, когда мы помогали миссис Лиддел развлекать солдат. И уж конечно, я рассказала бы о ночах, которые мы провели с доктором Лидделом, отцом Молли, поджидая вражеские самолеты, о танцах со скелетом и о препарированных лягушках. В свое время, возможно, я рассказала бы о Томми Дифелисе. Я думаю, что рассказала бы о том, каково было танцевать с Молли, ехать на мотоцикле Томми.

Я бы рассказала о том, что такое быть девочкой, испытывать странное ощущение, которое охватывает тебя, словно грипп, – вспыхнувшие щеки, слабость в коленях, головокружение. Я бы рассказала, как чувствуешь себя, когда тебя захватит чей-то единственный взгляд; одно прикосновение – и ты ощущаешь себя королевой, которая может управлять всем миром одним движением мизинца, уголком глаза.

Я бы рассказала о том, что девушка никогда не должна расставаться с этими ощущениями – они снисходят на нее, окружают ее, словно мантия, и она должна всегда испытывать их, потому что они принадлежат ей по праву рождения. Ей не суждено стать деревом, коровой, флейтой – девушке суждено стать женщиной, чье тело расцветает и чья кровь поет, поет в своем собственном ритме о своих желаниях, запретных удовольствиях и восторгах.

Моя жизнь была длинной и благословенной – не то что у Молли. Когда умер мой отец, я стала старшим партнером в его фирме. Жила я хорошо, много работала. Лето проводила во Франции, а иногда и зиму тоже.

А в последнее время, хотя я никогда не была замужем, я стала встречаться с одним поэтом. Никогда не доверяла поэтам. Никогда не доверяла также адвокатам, бизнесменам и академикам.

Поэту семьдесят два года, у него шикарная грива, как у льва. Он ходит в поношенных, протертых на коленях вельветовых брюках и в твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях. Он курит трубку. Руки у него грубые, не похожие на руки поэта – не белые, с короткими пальцами, красными и упругими, как сосиски Без очков он совершенно ничего не видит и забывает, когда и где мы договорились встретиться.

Я прощаю его. Однажды в темноте театра я держала его руку в своей. Иногда он паркует машину где-нибудь в безлюдном, тенистом местечке, расстегивает мою блузку и сует руку внутрь. Тогда я поднимаю подол его рубашки и пробегаюсь пальцами по поясу брюк. Мягкие седые волоски на его коже щекочут мне руку. Я чувствую, как приподнимается и опускается его живот – как мой собственный.

Я не соглашаюсь на его предложения поселиться вместе в моем доме, потому что таким образом можно сэкономить на хозяйстве. Но думаю о том, что надо, пожалуй, как-нибудь оставить его на ночь. Может быть, я так и сделаю. Завтра.

Когда я захожу в дом, расставшись с ним, то часто вижу Молли на кухонной табуретке – она прихлебывает вишневую коку и ест огромный кусок яблочного пирога. Она поправляет мне блузку, выбившуюся из-под ремня на талии, убирает волосы со лба. И я знаю, что она все понимает.

Я улыбаюсь ей, а потом, смущенная, смотрю в сторону.

Она кладет вилку и ухмыляется.

– Пришло время, Бетси, – сообщает она, отбрасывает локоны за плечи и кладет ногу на ногу. – В этом нет ничего странного, когда двое людей любят друг друга, ты же понимаешь.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, понимая наконец то, что Молли знала всегда и чего она никогда не забывала, несмотря на свою судьбу.

Она улыбается мне, поднимает глаза к небу.

– Бетси, – говорит она, – ты точно пьяная.

– Я выпила только один стакан вина. Только один, за обедом, – и я заворачиваюсь в свое пальто, будто защищаясь.

– Ce n'est pas le vin [25] , – возражает она. – Ты сходишь с ума по нему, ведь правда? Он заставляет твое сердце биться чаще.

– Он хороший человек. – Мне хочется признаться ей, но я не могу.

– Все в порядке, – успокаивает она, облизывая один за другим свои пальцы именно так, как я всегда любила. – Признайся. Разве тебя это не волнует самым чудесным образом?

25

Это не вино (фр.).