Шайтан-звезда - Трускиновская Далия Мейеровна - Страница 153

153

Абриза тем временем опустилась напротив, как и было задумано – полулежа, облокотившись, чтобы обрисовались все ее достоинства и совершенства.

– Если он узнает, что тебя здесь видели, ты можешь сказать, что навещал свою мать, о аль-Мунзир, – отвечала она, вложив в голос всю доступную ей горечь.

– Мне незачем лгать аль-Асваду. Но одно дело – навестить, а другое – навещать, о госпожа. Нам не нужны сплетни и слухи, – объяснил Джабир. – Довольно с нас того, что вышло из-за Джейран. Одна из невест царя связалась с отродьем шайтана и в нее саму вселился шайтан, другая тайно принимает у себя посторонних мужчин – подумай, что скажут в Хире обо всем этом. Вспомни, как аль-Асвад взошел на трон, о госпожа, и не забудь при этом, что у царевича Мервана в городе были и сторонники. Разве нужно подставлять аль-Асвада под их удары?

– Ты, как всегда, предостерегаешь, о друг Аллаха… А что вышло с Джейран? Почему ты говоришь, что в нее вселился шайтан?

Удивление Абризы было искренним – после того, как Джейран и Джарайзи покинули зал, она удалилась от разломанного окна и из высокомерия не стала расспрашивать о дальнейших подвигах девушки осведомленного Масрура. Евнух сам сообщил, что она вывела свое войско из Хиры, получив как награду за свои деяния немалое количество золота и серебра, и Абризе вполне хватило этих сведений.

– Потому что она сражалась такой дубиной, какой даже я бы с трудом размахивал, о госпожа, и она скакала с этой дубиной так быстро и ловко, что даже уследить за ней мы могли с трудом. Казалось бы, только что она стояла здесь – и вот она уже на другом конце двора, а ведь та проклятая дубина весит чуть ли не кинтар! Жаль, что ты не видела всего этого – сыны Адама так не бьются, о госпожа, и она вызволила своих людей только с помощью шайтана.

– Ты веришь в это? – удивилась Абриза, с трудом представлявшая себе такое увесистое орудие.

– Я не верил, пока не увидел, как она носится с крючковатой дубиной, не зная утомления. И вспомни, в какую ярость она впала, когда узнала, что ее люди заперты в подвале, как она кричала и бесновалась! Ты ведь видела это сверху, клянусь Аллахом!

– Да, я видела это, я только не знала, что она натворила, когда убежала вместе с этим мальчиком… – и тут Абриза вдруг вспомнила, что и она однажды ночью бежала, не зная усталости, а потом удивлялась, как вышло, что ее никто не нагнал…

И вдруг ей пришло на ум, что ни в коем случае сейчас нельзя осуждать Джейран, чтобы аль-Мунзир не заподозрил, что свидетельство Абризы было продиктовано ревностью.

– Бедная Джейран… – произнесли Абриза. – Я не могу понять, что с ней произошло. Она по характеру немногословна и спокойна, и я так радовалась, что мы вместе будем в хариме аль-Асвада, ибо от нее нельзя было ожидать козней и неприятностей, к тому же я готова была любить ее за то, что она сделала ради аль-Асвада…

– Да, мне тоже при первой встрече показалось, что она из молчаливых и покорных, – согласился Джабир, – но если такие люди решаются действовать, то их поступки непредсказуемы. Я вспоминаю теперь, как она убежала от нас в Черном ущелье, – и не могу понять, откуда у нее взялись сила и ловкость, чтобы опередить мужчин и вскарабкаться на те скалы.

– Так, значит, не было ничего удивительного в том, что она размахивала дубиной?

– Нет, о госпожа, я еще раз говорю тебе – дубина была бы не по плечу и мне самому. Она осталась там, в казарме, после человека, которого отыскал где-то в Персии Юсуф аль-Хаммаль ибн Маджид, начальник молодцов правой стороны. Это был силач из силачей, и он развлекал старого царя поднятием тяжестей, пока не надорвался и не умер. Я полагаю, если Аллах увел от нас эту Джейран, то сделал это для нашего блага. А у тебя здесь будут другие подруги.

– Другие подруги? – Абриза вдруг поняла, что, избавившись от Джейран, она избавилась от наименьшего из зол. Ведь аль-Асвад, как и полагается царскому сыну, будет окружен льстецами, наперебой предлагающими ему красивых невольниц и даже невест! И трудно даже представить, кем будет населен его харим год спустя…

Джабир понял, что говорить этого не следовало.

– Разве кто-нибудь сможет сравниться с тобой, о госпожа? – спросил он, как показалось Абризе – ласково, вкрадчиво и возбужденно. – Разве не о тебе сложены стихи?

Она была создана, как хочет, и вылита По форме красы самой, не меньше и не длинней. Влюбилась в лицо ее затем красота сама. Она будто вылита в воде свежих жемчугов.

Произнеся эти бейты, он замер в ожидании ответа. Но ответа не было.

Абриза не могла вспомнить ничего подходящего, и еще недавно ей даже не пришлось бы вспоминать – только что рожденные строки сами сорвались бы с ее уст, блистая и покоряя.

– Не надо стихов, о аль-Мунзир… – прошептала она. – До стихов ли мне теперь?

– Не огорчайся из-за Джейран, о госпожа, – торопливо молвил Джабир, вспомнив некстати, с каким трудом он усмирял бурное страдание этой женщины, когда она, бежав из Хиры, приехала в лагерь аль-Асвада. – Начертал калам, как судил Аллах, и тебе не в чем упрекнуть себя. Ты была добра к ней – но ты не могла оскорбить свою веру. И даже к лучшему, что ты отдала ей это ожерелье, – разве такие красавицы, как ты, должны носить темные камни? Мне все время казалось, что не ты владеешь им, а оно владеет тобой, и я ждал для тебя беды от этого ожерелья.

– Пресвятая Дева… – в волнении Абриза перешла на язык франков. – Что же я наделала!..

Лишь теперь она поняла, почему мать в пылу сражения набросила ей, растерявшейся, на шею это ожерелье, и почему удалось спасти Джевана-курда, и откуда взялись пылкие стихи, и все прочее, не поддававшееся объяснению.

Все ее чувства и все ее способности умножило и сделало блистающими вернувшее свою силу черное ожерелье!

А теперь оно, единственный подарок матери, висело на шее у Джейран, которая тем самым как бы отомстила Абризе за то, что красавица встала между ней и ее возлюбленным. И давало силу Абризе – а та употребляла ее на размахивание дубиной!

Абриза осознала все это – и на глазах у нее блеснули слезы.

Аль-Мунзир не знал языка франков, но понял, что женщина, сидящая напротив, от его слов впала в необъяснимое отчаяние. Он подвинулся к ней, совершенно забыв, что находится не в палатке посреди военного лагеря, а в царском хариме, где не только стены, но даже кувшины, тарелки и столики имеют глаза и уши.

– О владычица красавиц, разве твое положение вдруг сделалось таким скверным? – пылко спросил он. – Прохлади свои глаза и умерь свои печали! Послушай, вот подходящие стихи:

Будь же кротким, когда испытан ты гневом, Терпеливым, когда постигнет несчастье. В наше время беременны ночи жизни Тяжкой ношей и дивное порождают.

– О Джабир, не читай мне больше стихов! – задыхаясь от рвущихся из горла рыданий, воскликнула Абриза. – Я не могу тебе ответить на них! Все в моей жизни иссякло, и ушло, как вода в песок, и не вернется, как сборщики мимозы из племени Бену Анза!

– Разве ты не находишься сейчас в царском дворце Хиры? – спросил озадаченный аль-Мунзир. – Разве ты больше не любишь аль-Асвада, а он не любит тебя?

– Аль-Асвад не способен любить женщину, он любит только свою честь и свой царский трон! – воскликнула Абриза. – А я… А что касается меня… Будь оно проклято, это черное ожерелье! Оно околдовало меня! А когда я сняла его – мир стал иным, и аль-Асвад мне больше не нужен, и не хочу я сочинять о нем стихов!

Она хотела сказать все это более тонко с самого начала, когда посылала евнуха Масрура за Джабиром, хотела испытать этими словами аль-Мунзира, но слова вырвались сами собой, так что она сама поразилась им – и вдруг поняла, что недалека от истины…