Шайтан-звезда - Трускиновская Далия Мейеровна - Страница 181

– О конь, о любимец Аллаха! – прошептал Хайсагур, зная, что слух у этих исчадий шайтана очень острый. – Подойди ко мне! Я не сделаю тебе дурного! Я не обременю твою спину!

Подобрав мелкий камушек, он протянул его на ладони коню в надежде, что тот издали примет камушек за кусок лепешки.

Конь ударил копытом оземь.

– Неужели он – из тех проклятых коней, которых дети арабов держат в своих шатрах и кормят вареным мясом и рисом? – удивился Хайсагур. Он не мог отличить высокородного коня, имеющего родословную, от коня просто породистого, но на всякий случай заподозрил наихудшее. – Неужели мне придется разводить костер, и доставать котел, и варить ему пилав?

И он заговорил снова, кротко и ласково:

– Подойди ко мне, о конь, подобный Абджару, коню Антара! Я отведу тебя в город, и мы пойдем в харчевню, и я куплю тебе десять ритлей кебаба из утки, и десять ритлей кебаба из баранины, и десять ритлей наилучшей харисы, и десять ритлей молочного риса, и десять ритлей сарида из хлеба и мяса, а ведь сказано пророком, да благословит его Аллах и да приветствует, что превосходство сарида над кушаньями подобно превосходству Аиши над прочими женщинами.

И тут же любознательный гуль стал соображать, сколько для всего этого потребуется котлов, и какой величины, и сможет ли лошадиное брюхо вместить такое количество сытной еды, и не попросит ли конь, чтобы запить жирные блюда, сладкой воды с мускусом, или ивового сока, и много ли ему потребуется…

Мгновенно произведя подсчеты и представив себе всю эту гору снеди в котлах, мисках и кувшинах, под которой подломилась бы спина ишака, Хайсагур зажал себе рот рукой и повалился за камни. Хотя обстоятельства не располагали к смеху, но и удержаться было крайне трудно.

И, лежа вверх лицом, он вдруг услышал громкое и заливистое ржание, которое во всем было подобно смеху.

Хайсагур высунулся.

Конь мотал головой подобно человеку, который желает прекратить свой смех, но никак не может.

– Ступай сюда, о наилучший из коней! – снова тихо позвал гуль. – Я не причиню тебе зла!

Животное, как будто поняв, направилось к камням, но, подойдя почти вплотную, остановилось и вздернуло верхнюю губу, показав крупные зубы. Весь его вид выражал готовность кусаться и бить копытами.

Хайсагур выполз, опасаясь подниматься в полный рост.

– Вот видишь, как униженно я приближаюсь к тебе, о конь, – прошептал он, – и недостает только, чтобы я принялся целовать твои стремена, ибо я не нахожу на тебе рукавов и подола халата или фарджии!

Очень медленно, позволяя животному убедиться в своей безопасности, он подполз к самым конским копытам и притянул к себе за поводья морду животного настолько, что его ноздри коснулись ноздрей коня.

Гулю-оборотню Хайсагуру для лучшего вселения в тело живого существа требовалось встретить его взгляд. Но темные и выразительные глаза коня не впускали Хайсагура, как будто что-то в животном оказалось способно к сопротивлению.

Гуль сосредоточился и сдвинул брови.

Конь не пускал его в себя!

– Клянусь Аллахом, с этим конем дело нечисто! – прошептал, не выпуская поводьев, Хайсагур. – Уж не вселился ли в него шайтан?

Тут оборотень понял, что тело коня уже действительно содержит какого-то жильца.

– Ради Аллаха, кто ты? Я не причиню тебе зла, – сказал он как можно мягче. – Может быть, на тебя наведены чары и ты только кажешься мне конем? Если ты не владеешь человеческой речью – трижды ударь копытом!

– Я владею человеческой речью, о гуль, – раздалось у него в ушах, и Хайсагур мог бы поклясться, что голос возник где-то посередине между ними и чуть повыше горла. – На меня не наведены чары, но я не могу покинуть это тело.

– Никто и не просит тебя покидать его, о друг Аллаха, – успокоил обитателя лошадиного тела Хайсагур, приподнимаясь и садясь у его ног. – Впрочем, может быть, ты не веруешь в Аллаха? Скажи, чтобы я остерегся поминать его имя.

– Меня зовут Маймун ибн Дамдам! – высокомерно прозвучал голос. – И я, как всем известно, из подданных Синего царя!

Конь красиво вскинул голову и ударил копытом оземь. Очевидно, иначе проявить свою гордость его обитатель не мог.

– А что это значит, о Маймун ибн Дамдам? – осторожно спросил Хайсагур, припоминая, что уже наталкивался в чьей-то памяти на это имя. – Я ведь не знаю ваших царей.

– Это значит, что я – из правоверных джиннов, о гуль. А из каких гулей происходишь ты?

– Я из рода горных гулей, о Маймун ибн Дамдам, – сказал Хайсагур. – И я унаследовал кое-какие их особенности, которые передаются через три, а то и через четыре поколения. Мой отец – гуль, а мать – из арабского племени Бену Асад Шануа. Мое имя – Хайсагур.

Конь опустил голову, как бы снова погружаясь в размышление.

– Вы, гули, не знаете разницы между добром и злом, – заявил он. – К тому же, я помню тебя. Это ты вломился во двор караван-сарая, о Хайсагур, и это я тебя учуял! Надо быть бесноватым, чтобы полезть за добычей в караван-сарай!

– Я искал не добычи, о Маймун ибн Дамдам, я хотел понять, почему тот караван возглавляли женщины и куда они вели его.

– Что за дело тебе до тех женщин? – осведомился джинн в облике коня.

– Я спас одну из них от большой беды – и опасался, что ремесло этой женщины – отыскивать на свою голову всевозможные бедствия.

– О которой из двух ты говоришь?

– О той, у кого на щеке синие знаки, означающие название звезды аль-Гуль, и я видел, как ей нанесли эти знаки.

– Ты спас ее, о друг Аллаха? – торопливо спросил Маймун ибн Дамдам. – Ради Аллаха, расскажи, как это было!

– Я вывел ее из крепости горных гулей и провел через пустыню до того места, где, как я знал, был колодец, и ходили слухи, что в нем живут джинны.

– Так это ты направил ее к моим братьям из рода Раджмуса? Так это через тебя пришли мое освобождение и вызволение?

Конь вскинулся на дыбы, замолотив копытами по воздуху. Очевидно, Маймун ибн Дамдам уже полностью приспособился выражать чувства на конский лад.

– О Маймун ибн Дамдам, прекрати бесноваться, ибо у нас нет на это времени! – призвал его к порядку Хайсагур. – Я непременно должен попасть к отряду Джейран и передать шейху Хашиму ее слова, иначе нам ее не вызволить. А ведь она и ее люди – в опасности! На них поставили ловушку – и они туда исправно угодили!

– Садись мне на спину, о благородный гуль! – решительно предложил джинн. – Если ты действительно хочешь помочь моей госпоже Джейран – я отнесу тебя. Ведь я лишь потому пришел сюда, что беспокоюсь за нее, клянусь Аллахом!

– А знаешь ли ты, о Маймун ибн Дамдам, что все горные склоны так и кишат лучниками? – осведомился гуль. – Как только они увидят, что в сторону осаждающих несется всадник, то в мою спину и бока непременно вопьется десяток отравленных стрел! Мы поступим иначе – мое тело останется здесь, а дух войдет в твою плоть и поведет ее…

– А куда же денусь я сам?! – возмутился джинн. – Я вижу, ты решил, что я попросту превратился в коня! А это не так! Если бы я всего лишь превратился в него – как ты полагаешь, разве я бродил бы у подножия этих скал? Да я немедленно изменил бы свой облик, и взлетел бы ввысь, и закричал криком, от которого улетают души, и поднял этот проклятый замок, и перевернул его вверх дном, и вытряс оттуда всех его обитателей!

– Потише, потише, о Маймун ибн Дамдам! – попытался урезонить его гуль, потому что конь, ставший обиталищем джинна, мотнул головой, и перекинул через нее вперед свой повод, лежавший на луке седла, и подпрыгнул, и, будучи в воздухе, ударил в сторону задними ногами, и опустился, и повалился набок, и его передние копыта едва не задели по лицу Хайсагура, который от неожиданности не догадался выпустить из рук этот самый повод. А пока он все это вытворял, в ушах гуля звучали его слова.

Хайсагур бросился всем своим тяжелым телом на конскую голову, и прижал ее к земле, и лежал на ней, пока Маймун ибн Дамдам, безуспешно попытавшись достать его зубами, не опомнился.