Экстаз - Джордан Николь - Страница 67

Он тонул, утопал в этих озерах, желание, охватившее его, причиняло ему физическую боль.

В ее глазах погасли искорки смеха и мелькнул страх. Он увидел это. Совладав с собой, быстро встал и помог подняться Рейвен. Вывод, который мелькнул у него, был неутешителен: ничего не изменилось, противостояние между ними продолжается. И значит, сдерживая себя, он должен будет продолжать мучиться. К чему это приведет в конце концов, никто не знает…

Так оно и продолжалось еще несколько дней: он заставлял себя вставать как можно раньше и ложиться далеко за полночь, чтобы как можно меньше времени проводить с женой на одном ложе. Старался, чтобы их пути реже пересекались, чтобы они меньше разговаривали друг с другом.

Но, увы… Все его уловки, как и раньше, были напрасны. Он должен был честно признаться самому себе, что еще ни одна женщина не притягивала его с такой силой. Ни одна женская улыбка или касание руки не поднимали такую бурю чувств.

Все это так, и тем не менее он не должен совершить ужасную, непоправимую ошибку: позволить себе влюбиться в нее. Это прямая дорога в ад: ведь наверняка она не ответит на его чувства. Оттолкнет — и он окажется в положении своего брата, с той только разницей, что не посчитает возможным и нужным брать реванш, мстить.

Тем утром он снова послал ко всем чертям доводы и резоны, которыми пытался сдерживать свою страсть. Потому что она оказалась сильнее всех на свете доводов.

Это произошло, когда, проснувшись, он обнаружил, что Рейвен во сне крепко прижалась к нему. Такое уже бывало за эти дни, но на сей раз вспыхнувшее в нем желание совершенно сжигало его.

Некоторое время, тщетно стараясь успокоиться, он лежал неподвижно, испытывая одновременно целую гамму чувств: обиду, злость, нежность, беспомощность…

И вот она пошевелилась, открыла глаза… и сразу попыталась отодвинуться от него. Не пытаясь ее удержать, он тихо проговорил:

— Не отстраняйся. Так теплее.

Она уступила его просьбе, но тело ее напряглось, он ощущал это. Погладив ее по волосам, он так же негромко произнес:

— Никак не могу понять, что заставляет тебя так бояться близости со мной?

Она опустила глаза, чтобы не видеть его лица, и ответила:

— Я уже говорила вам. Я боюсь и не хочу следовать по пути моей матери: предаваться чувству, заранее зная его безысходность.

— Но почему… — начал он и осекся, не зная, что сказать. Потом спросил о другом: — Ты никогда не говорила мне о муже твоей матери. Он ведь не был твоим настоящим отцом?

Смятение исказило ее черты.

— Дед уже рассказал вам?

— Он только упомянул о том, что сожалеет, что заставил твою мать выйти замуж за этого человека. За Кендрика. Ты не любила его?

— Он был мне безразличен… И я ему тоже. Но он не давал мне забыть о том, что я не его дочь.

— Был жесток с тобой?

Она ответила не сразу.

— Пожалуй, нет, — сказала потом. — В телесном смысле нет. Он ни разу не поднял на меня руку. Просто постоянно напоминал, что я незаконнорожденная. Прилюдно называл меня дочерью, а дома, когда никто, кроме нас с мамой, не мог его слышать, я была для него внебрачной, побочной. — Голос ее задрожал. — Позднее я поняла: этим он хотел как можно больнее ранить маму, чья постоянная печаль и отрешенность причиняли ему страдания.

Рейвен говорила все это отвернувшись, и Келл, осторожно приподняв ей подбородок, заставил ее посмотреть на него. Он хотел увидеть ее глаза.

— Это было главной причиной того, что вы решили выйти замуж за герцога? — прямо спросил он.

— В значительной степени. — В ее глазах, в искривленных губах чувствовалось презрение к самой себе.

На этот раз она молчала довольно долго, снова отвернув лицо, и Келл не торопил ее.

— «Дитя любви» — так называла меня мать, — проговорила она потом. — Звучит красиво, но я не могла не чувствовать своей ущербности. Ведь я была рождена вне законного брака. Избавиться от этого клейма, как внушала мне мать, а после ее смерти мои родственники, можно было только через замужество. Если обретешь титул…

Голос Рейвен был еле слышен, словно каждое слово давалось с великим трудом.

— Мама считала виноватой во всем только себя, свою несчастную любовь. Она заклинала меня никогда не следовать по ее пути и сделать все, чтобы вернуться в то общество, к которому я принадлежу по рождению… — Голос ее немного окреп. — Я уверяла ее, что для меня это не имеет никакого значения, но она настаивала. Взяла с меня слово… Я держала ее руку, когда мама умирала, и она умоляла меня поклясться, что выйду замуж за человека с титулом… Я не хотела этого, но клятву дала. — Она сделала усилие и слегка улыбнулась, но тут же улыбку сменили слезы. — Вы сами знаете, чем все это кончилось. Я нарушила клятву…

Келл гладил ее по голове, жалея и в то же время ощущая протест: ему было непонятно и неприятно чувство бесконечной вины, охватившей мать Рейвен перед смертью. Ведь, по существу, она принуждала дочь продать себя, свое тело и душу, за титул. Да и дочь тоже… Зачем она дала эту нелепую клятву, если, как сама говорит, для нее все эти сословные штучки не имеют никакого значения?.. Наверное, она такая же, как и они, эти напыщенные аристократы. Ей никогда не вырваться из их круга… А он… при чем тут он?..

И все же он испытывал жалость к ней. Нежность. Хотел помочь ей уйти от прошлого, забыть его и жить… Как? Ну хотя бы быть более спокойной и свободной в своих чувствах.

— Тебе незачем осуждать себя за нарушение обещания, данного матери, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она сквозь слезы, — тут нет моей вины. Так сложились обстоятельства. Но еще мама заклинала меня не следовать ее примеру, не отдавать себя целиком мужчине и тому, что называется любовью… Что длится какое-то мгновение, но делает тебя бессильной и беззащитной.

Голова Рейвен прижималась сейчас к плечу Келла, и он сказал, касаясь губами ее волос… сказал неправду:

— Тебе не стоит опасаться, что между нами возникнет любовь. Я уже говорил, это чувство мне незнакомо. Пусть распоряжается только плоть.

Рейвен отстранилась от него, повернулась на левый бок, снова посмотрела ему в лицо. Такие знакомые, чтобы не сказать дорогие, черты: чувственный рот, твердый подбородок, ужасный шрам на скуле, и глаза — пронзительные темные глаза с непомерно длинными, не мужскими, ресницами.

Как хотелось ей ринуться в его объятия, забыв обо всем — о своих клятвах и опасениях, о прошлом своей матери, о сословии, к которому они с ней принадлежат.

Непроизвольно она протянула руку, коснулась его губ, щеки со шрамом, волос.

Она молчала. Он тоже не произносил ни слова. Потом осторожно поднялся с постели. На нем не было рубашки, только исподнее в обтяжку. Она не могла не смотреть на его красивое сильное тело. Подойдя к камину, Келл помешал дрова. Огонь разгорелся немного сильнее, и сразу волны тепла дошли до кровати. Затем он скрылся в туалетной комнате и через минуту вышел оттуда с черным бархатным мешочком в руке.

— Решай сама, — сказал он.

В комнате стало тепло. Даже жарко. Или это жар собственного тела так согревал Рейвен? А может быть, черное пламя, рвущееся из глаз Келла?

Никто из них не знал, сколько прошло времени, прежде чем она едва слышно произнесла:

— Ну, может быть, еще раз…

Он улыбнулся и опустился рядом с ней на постель. Его губы, его руки…

— Келл…

Это был полупризыв, полупротест.

— Только наслаждение… — прошептал он, овладевая ею. — Только… мы оба знаем это…

— Да, — простонала она в ответ.

Глава 18

Дни шли, снежный покров уменьшился, дороги стали почти проезжими, и можно было возвращаться в Лондон.

Как и прежде, Келл проводил вечера в своем клубе, а ночи в собственной спальне. Он помнил — не мог забыть, как Рейвен произнесла в их предшествующую совместную ночь: «Ну может быть, еще раз…» Возможно, даже добавила: «В последний раз».

Однако Рейвен, которая желала, чтобы он так поступил, все же не чувствовала себя так, как ей хотелось. Как предполагала. За время пребывания в имении деда она привыкла к более тесному общению с Келлом. Сейчас ей этого не хватало.