Расплата кровью - Джордж Элизабет - Страница 69

И все-таки она понимала: какую бы боль ни испытывал Томми, нельзя допустить, чтобы он повлиял на нее сейчас. Потому что Рис был невиновен. Невиновен. Она так сильно цеплялась за эту веру на протяжении последних четырех дней, что почти не могла думать ни о чем другом, вернее, не позволяла себе отвлечься. Ей так важно было, чтобы все поняли, что на Риса возвели напраслину, чтобы все видели его таким, какой он на самом деле – все, а не только она.

Был уже восьмой час, когда ее такси затормозило у ее дома на Онслоу-сквер. Шел сильный снег, беззвучные порывы налетали с востока, нагромождая мягкие сугробы вдоль железной ограды, которой был обнесен газон в центре площади. Когда леди Хелен вышла морозный воздух и почувствовала на щеках и ресницах нежное покалывание снежинок, она мгновение помедлила, любуясь переменами, которые свежий снег всегда несет городу. Затем, поежившись, подхватила свои пакеты и взбежала по выложенным плиткой ступенькам. Она порылась в сумочке, ища ключи, но не успела их найти, как дверь распахнула служанка, поспешно втянувшая ее внутрь.

Каролина Шеферд служила у леди Хелен последние девять лет, и хотя была на пять лет моложе своей хозяйки, была предана леди Хелен до страсти и была в курсе всех ее дел. Так что, не успев захлопнуть дверь – при этом порыв морозного ветра на миг взметнул вверх облако ее черных волос, – она затараторила:

– Слава богу! Я так о вас беспокоилась. Вы знаете, что уже восьмой час и лорд Ашертон все звонил, и звонил, и звонил весь последний час? И мистер Сент-Джеймс тоже. И эта дама сержант из Скотленд-Ярда. А мистер Дэвис-Джонс уже сорок минут дожидается вас в гостиной.

Леди Хелен слушала ее вполуха, восприняв только последнюю фразу. Пока они торопливо поднимались по лестнице, она передала свертки Каролине.

– Боже, неужели я так припозднилась? Рис, наверное, уже извелся от волнения. И потом, сегодня у тебя свободный вечер, да? Извини меня, Каролина. Ты очень из-за меня опоздала на свидание с Дентоном? Он простит меня?

Каролина улыбнулась:

– Простит, куда денется, если я хорошенько постараюсь. Я только заброшу все это в вашу комнату и побегу.

Леди Хелен и Каролина занимали самую большую квартиру в доме: семь комнат на втором этаже с большой квадратной гостиной, которая выходила окнами на площадь. Шторы на французском окне, снаружи которого имелся засыпанный снегом балкончик, были раздвинуты. Смотревший на улицу Рис Дэвис-Джонс тотчас повернулся, услышав, что вошла леди Хелен.

– Они почти весь день продержали Стинхерста в Скотленд-Ярде, – проговорил он, нахмурившись.

Она помедлила у двери.

– Да. Знаю.

– Они действительно думают… не могу в это поверить, Хелен. Я знал Стюарта много лет. Он не мог…

Она быстро подошла к нему.

– Ты много лет знал всех этих людей, не так ли, Рис? И все же один из них убил ее. Один из них убил Гоувана.

– Но Стюарт? Нет. Я не могу… Господи боже, почему? – гневно спросил он.

Он стоял против света, поэтому она не видела его лица, лишь слышала в его голосе настойчивую мольбу о доверии. И она действительно ему доверяла – всецело. Но даже это не могло заставить ее рассказать ему подробности о семье Стинхерста и его прошлом. Потому что это означало предать Линли, раскрыть все его промахи и ошибки, которых было сделано так много за последние несколько дней. Нет, во имя долгой дружбы, связывавшей их с Линли – не важно, что теперь дружбе этой, похоже, пришел конец, – она никак не могла выставить его на посмешище, пусть даже и заслуженное.

– Я думала о тебе весь день, – ответила она, сжав его ладонь. – Томми знает, что ты невиновен. А я знала это с самого начала. И теперь мы здесь вдвоем. Разве что-то может быть важнее этого?

Она почувствовала, как его напрягшиеся мышцы обмякли. Его напряженность растаяла. Он потянулся к ней, и его лицо смягчилось, потеплело от этой его потрясающей улыбки.

– О боже, ничего. Ничего не существует, Хелен. Только ты и я.

Он притянул ее к себе, целуя, шепча единственное слово – «люблю». Ужасы прошедших дней уже ничего не значили. Теперь они позади. И жизнь продолжается… Он увел ее от окна к дивану, стоявшему в противоположном конце комнаты у низкого камина. Усадив ее рядом с собой, он снова поцеловал ее, уже крепче, с нарастающей страстью, которая разжигала и ее. После долгого поцелуя он поднял голову и провел пальцами, легкими как пушинки, по ее подбородку, по шее.

– Это безумие, Хелен. Я приехал, чтобы отвезти тебя поужинать, а сам думаю только о том, как уложить тебя в постель. И… мне стыдно признаться… немедленно. Давай лучше пойдем, пока я вообще не потерял интереса к ужину.

Она поднесла ладонь к его щеке, нежно улыбнувшись, когда ощутила ее жар.

В ответ на этот жест он что-то пробормотал, снова наклонился к ней, и его пальцы принялись расстегивать пуговицы на ее блузке. Затем тепло его губ двинулось по ее оголенной шее и плечам. Его пальцы коснулись ее груди.

– Я люблю тебя, – прошептал он и снова нашел ее рот.

Резко зазвонил телефон.

Они отскочили в разные стороны, словно кто-то вошел, и стояли, виновато глядя друг на друга, пока надрывался телефон. Только после четырех двойных дребезжащих звонков леди Хелен сообразила, что Каролина, и так уже задержавшаяся на целых два часа в свой свободный вечер, ушла. Они были совершенно одни.

Со все еще сильно бьющимся сердцем, она вышла в коридор и подняла трубку на девятом звонке.

– Хелен. Слава богу. Слава богу. Дэвис-Джонс с тобой?

Это был Линли.

Его до предела напряженный голос был полон такой очевидной тревоги, что леди Хелен застыла, лишившись способности соображать.

– Что такое? Где ты? – Она поняла, что шепчет, хотя не собиралась.

– Я в телефонной будке рядом с Бишопс-Стортфорд. На М-11 серьезная авария, а все боковые дороги, где я пытался проехать, замело снегом. Я не знаю, когда доберусь до Лондона. Хейверс еще с тобой не говорила? А Сент-Джеймс не звонил? Черт возьми, ты мне так и не ответила. Дэвис-Джонс с тобой?

– Я только что пришла домой. Что такое? Что случилось?

– Да ответь же. Он с тобой?

В гостиной Рис так и сидел на диване, только нагнулся к огню, глядя на догорающие языки пламени. Леди Хелен видела, как на его лице и кудрявых волосах пляшут блики и тени. Но она не произнесла ни слова. Что-то в голосе Линли заставило ее молчать.

Он заговорил очень быстро и ужасающе убежденно, не давая ни единого шанса ему не поверить:

– Послушай меня, Хелен. Была одна девушка. Ханна Дэрроу Он познакомился с ней в конце января семьдесят третьего года, когда играл в «Трех сестрах» в Норвиче. У них был роман. Она была замужем, с младенцем. Она решила бросить мужа и ребенка и уйти к Дэвис-Джонсу. Он убедил ее, что она пройдет прослушивание в театре – заставил разучивать роль, которую он для нее выбрал, она верила, что после этого прослушивания он заберет ее с собой в Лондон. Но в ночь, когда они должны были уехать, он убил ее, Хелен. А потом инсценировал самоубийство: повесил ее мертвую на крюк в потолке. Все происходило на мельнице.

Ей удалось лишь прошептать:

– Нет. Стинхерст…

– Смерть Джой не имеет к Стинхерсту никакого отношения! Она собиралась написать о Ханне Дэрроу в своей новой книге. Но, на свою беду, рассказала об этом Дэвис-Джонсу. Она позвонила ему в Уэльс. На магнитофоне, найденном в ее сумочке, даже было напоминание себе не забыть спросить у Дэвис-Джонса, как подкатиться к Джону Дэрроу, мужу Ханны. Разве ты не понимаешь? Он все время знал, что она пишет эту книгу. Он знал уже в прошлом месяце. Поэтому он убедил Джой, что вам с ней лучше поселиться в смежных комнатах, чтобы наверняка получить к ней доступ. А теперь, ради бога, мои люди ищут его с шести часов. Скажи мне, Хелен, он с тобой?

Все ее нутро восстало, чтобы не дать ей заговорить. В глазах защипало, горло сдавило, желудок словно зажало тисками. И хотя она не желала ничего вспоминать, она явственно услышала голос Риса и его так легко сказанные ей в Уэстербрэ слова, полные укора себе: «Я отрабатывал зимний сезон в Норфолке и Суффолке… когда я вернулся в Лондон, она уже уехала».