Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 104

- Много ли вы выпили за обедом? - спросил он меня в самом начале.

Я сказал, что лично я, да, выпил много.

- А Эммануэль Давидов? - спросил комиссар.

- Сколько выпила Эммануэль Давидов, мсье комиссар, я не знаю. - сказал я. - Она не моя подружка, я за ней не следил.

Комиссар курил житан за житаном, женщина в меховой шапке курила длинные сигареты, и постепенно предметы в комнате сделались труднорассмотримыми. Я думал о том, что уже где-то видел и комнату, и крепкие руки комиссара с большей, чем это необходимо, силой ударяющие по клавишам. И дама в шапке, с присущим всем дамам этого типа ужасно приличным выражением лица и такими же приличными, старомодными, благонадежными манерами, была мне знакома. Комиссар гнул свою нехитрую линию, пытаясь на всякий случай (все равно ведь полицейское товарищество уже аннулировало наше нехитрое и обыденное преступление) отделить меня от Эммануэль Давидов и Эжена. Только профессиональной привычкой возможно было объяснить в данном случае его бесцельные замечания о том, что Давидов - безответственная, не думающая о своих пассажирах водительница.

Единственное, что отличало комиссара от виденных мною в многочисленных фильмах комиссаров, - под мышкой его не было револьвера в кобуре. Я, рассмотрев его, решил, что он симпатяга. Крупные черты лица выражали уверенность, крепкость и надежность. Может быть, благодаря чертам лица он и выслужился в комиссары. Движения его были целенаправленными и определенными. Лысину его я отнес к категории сильных. Лысины, как я давно заметил, бывают хрупкими, подлыми, хитрыми, множество категорий лысин существует в наличии. Эта была сильна, как броня легкого танка... Интересно, подражают ли полицейские комиссары фильмам о полицейских комиссарах? В конечном счете я решил, что даже перед писателем, выпустившим один роман, полицейский комиссар должен вести себя чуть иначе, чем перед простым смертным.

Оказалось, что моя версия происшедшего отличается от версии Давидов и Эжена.

- Вы, по-видимому, находились в шоковом состоянии? - подсказала мне меховая шапка.

- Да! - охотно согласился я. - Да-да. В шоковом состоянии.

В моей версии не хватало одного эпизода, на котором настаивали мои "подельники".

Вскоре все действующие лица несостоявшейся трагедии заполнили комиссарский кабинет. Не присутствовал лишь шофер "4-Л". Версия отоспавшихся "ковбоев", как их стала называть Давидов прямо в глаза, разительно отличалась и от моей, и от версии Давидов - Эжена. Ковбои, тихие и даже стеснительные в присутствии комиссара, все же продолжали утверждать, что они кричали нам: "Полис!" и что шофер "4-Л" был в полицейской форме. Я заметил, что "мой" ковбой, державший мой лоб на мушке прошлой ночью, был самый нервный. Я бы предпочел, если бы мне предоставили право выбора, оказаться на мушке или у полного ленивца-блондина, или же у главы их ковбойской команды, тоже нервного, но в меньшей степени.

Эммануэль Давидов, подкрасившая губы и расчесавшая волосы, заявила, что неправдоподобно предполагать, что водитель, или в данном случае водительница автомобиля, не остановилась на паблисити крик: "Полис!" Ведь "Либерасьен" едва ли не каждую неделю публикует похожие как капли воды истории о том, как полиция поливает свинцом не остановившихся на ее предупреждение водителей.

- Трупы французов отмечают ковбойские приключения французской полиции! - вскричала она.

Комиссар заметил, что если бы Эммануэль Давидов и ей подобные реже читали "Либерасьен", было бы лучше для всех. "Ковбои" заулыбались.

Последовала словесная битва по поводу роли "Либерасьен" в жизни Франции. Полицейская сторона явно не жаловала газету. Эммануэль Давидов заявила, что "Либерасьен" - оплот, во всяком случае, одна из опор демократии во Франции. Я сидел, качал ногой (только я и комиссар остались сидеть, все они стояли и размахивали руками) и думал, что если бы Давидов не ввязывалась постоянно в мелкие ссоры, мы бы сейчас уже пили алкоголи в ближайшем к комиссариату кафе. Потребность доказать свою правоту была в Давидов, очевидно, сильнее здравого смысла, велящего заткнуться и дать возможность полицейским почувствовать себя правыми.

Они поделили правду пополам. Сошлись на том, что водитель, да, был в полицейской форме, но в момент, когда они пытались взять нас на абордаж, он снял кепи, и мы не могли видеть, что он в форме. Поняв, что нас отпустят, три "ковбоя" горько усмехнулись и поджали губы. Им, разумеется, было обидно, что у "мальфетерс" оказался где-то в верхах "пистон" (так, смеясь, назвала Давидов своего приятеля комиссара) и их ночная ковбойская работа не была увенчана торжеством правосудия. С разрешения комиссара они надели головные уборы, развернулись и покинули помещение.

- Их можно понять, - сказал комиссар, обращаясь почему-то ко мне. Может быть, как к иностранцу. Может быть, его вдруг встревожило, какой имидж французской полиции может сложиться у иностранного писателя в результате подобного опыта. - У старшего жена умирает от рака. Три месяца тому назад они потеряли товарища. Остановили автомобиль, показавшийся им подозрительным. Водитель выхватил револьвер и уложил парня наповал. Так-то...

- Сколько же им нужно уложить автомобилистов, чтобы успокоиться? - не выдержал, съязвил Эжен.

Комиссар внезапно рассердился.

- Подписывайте показания и уваливайте отсюда. 18.30. Уже полчаса, как меня здесь быть не должно. Мне за вас лишних денег не заплатят.

Он раздавил последнюю житанину о пепельницу, наполненную скорчившимися, как креветки, окурками. Стал отворачивать рукава синей рубашки. По очереди мы наклонились над столом и подписали бумагу в нескольких экземпляpax. Отвернувшись от нас, комиссар надевал спортивный пиджак.

- Орэвуар, мсье комиссар! - сказал я ему в спину.

- Гуд бай, мсье.

Комиссаровское "гуд бай" прозвучало насмешливо.

Эммануэль Давидов и Эжен вышли не прощаясь.

- Напишите мне, пожалуйста, название вашей книги! - русская меховая шапка протянула мне блокнот и ручку.

Я написал.

Эдуард Вениаминович Лимонов