Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 121

"Ты боишься, Эдуард, - торжествует он. - Ты побоялся пообещать."

Я начинаю злиться. "Хэй, Леопольд, давай поговорим о чем-нибудь другом, а?"

"Что ты думаешь делать дальше, Эдуард?"

"Поговорить еще с тобой, пока тебе не надоест, Леопольд, и потом отправиться домой по ночному Парижу. Я буду идти и получать удовольствие думать о пустяках, - о квартирной плате, о том, что следует прочистить камин, но на это никогда нет денег... Может быть, придя, я стану варить куриный суп... Открою окно на еврейскую улицу и запах супа и старого Марэ соединятся..."

"Я имел в виду вообще, в жизни, что ты думаешь делать дальше?"

"В ближайшие несколько лет я не собираюсь совершать никаких революций в моей жизни. Буду писать книги и публиковать их. Становиться все более известным."

"Ну а потом?"

"Когда ты очень известен, можно употребить известность на что хочешь. Можно пойти в политику, основать религию или партию... Я лично хотел бы сделаться президентом или хотя бы министром внутренних дел маленького государства. Лучше - островного государства. Попробовать, что такое власть."

"Это нереально, Эдуард. Шизофренические бредни. Я знаю, что ты сильный человек, но у тебя никогда не будет реальной власти. Может быть будет влияние на души людей, но президентом ты никогда не станешь. Безумец, ты человек без Родины. Где ты сможешь стать президентом? Нет-нет, это нереально..."

По его выражению лица я увидел, что Леопольд и не верит мне, но и верит, он не знает, он сомневается. А вдруг...

"У жизни в запасе множество форм существования, и она готовит смелому сюрпризы. Еще пару лет назад я был слугой в доме миллионера и чистил башмаки хозяину. Теперь я сижу перед тобой литератором, .и книга моя уже вышла на пяти языках мира."

"Да... но стать президентом. Ты крейзи." - Леопольд улыбнулся. Он одомашненный член высокоразвитого капиталистического общества. Дух Леопольда давно кастрирован. Дальше храбрости иметь в любовниках криминала он не заходит.

"Хочешь услышать историю, рассказанную мне моим приятелем Карлосом?"

Леопольд кивает.

"Было это лет пятнадцать тому назад. Юный португалец Карлос приехал в Париж и начал работать на фабрике. Денег он зарабатывал мало и потому снял комнату совместно с другим молодым фабричным рабочим. Комната была убогая и маленькая. Достаточно сказать, что в ней умещалась только одна кровать, на которой молодым людям приходилось спать вдвоем..."

"О какая интересная история..." - оживляется Леопольд. - Ну и что же молодые люди?"

"Каждое воскресное утро, - продолжал я, не обращая внимания на попытку Леопольда вышутить мою историю, - товарищ Карлоса отправлялся в церковь. Таким образом раз в неделю Карлос мог поспать вдоволь, понежиться в постели. Однако вскоре Карлос сам разрушил свою сладкую воскресную жизнь. Будучи куда более развитым юношей, чем его товарищ, Карлос, сочувствовавший в то время коммунистам, всячески высмеивал религиозность своего приятеля и старался разубедить его в религии. И разубедил. Товарищ Карлоса заразился от него левыми идеями и перестал ходить в церковь..."

"Ха-ха-ха-ха-ха! - сноб нарочито шумно расхохотался так, что "новой волны" влюбленные за его спиной перестали целоваться. - И что же случилось дальше?"

"Жизнь развела их вскоре. Недавно Карлос получил вдруг письмо от бывшего товарища. Он теперь министр внутренних дел одной из социалистических африканских стран, образовавшихся на месте бывших португальских колоний в Африке." - Я торжествующе поглядел на Леопольда.

"Как же он стал министром в африканской стране, если он португалец. Разве белый может быть министром в африканской стране?"

"За что купил, за то и продаю. - твердо ответил я. - Моему Карло-су я верю."

Сноб посмотрел на меня скептически. Заспанный басбой в красной куртке появился в зале и щеткой стал сметать в одно место пыль, грязь и окурки. "Леопольд, - сказал я, - подумай о количестве изгнанников, проживавших в разные времена в Париже и ставших в конце-концов президентами' и министрами в своих странах. Начиная с имама Хомейни."

"Дорогой Эдуард, они все стали министрами и президентами в своих собственных странах. Ты не можешь всерьез верить в то, что тебя однажды призовут в Москву и сделают министром..."

"Я не говорю о Москве, - обиделся я.-Но в Париже и сегодня можно познакомиться и сблизиться с такими изгнанниками, которые имеют большие шансы оказаться однажды опять в собственных странах. И на больших ролях, Леопольд. Не посетителями кафе, перечитывающими вновь и вновь месячной давности газету на родном языке."

"Ну познакомишься, а дальше что?" - спросил сноб недоверчиво. Его большой рот на темной физиономии кисло обвис. Сейчас он-таки стал похож на старого гомосексуалиста.

"Вполне могут принять в свою банду, вот что! В слаборазвитых маленьких странах не так много людей с интернациональным опытом. И я зверски организован и работоспособен..."

"Безумный, безумный Эдуард, - покачал головой сноб. - Никогда у тебя не будет реальной власти. Запомни, что тебе сказал Леопольд в кафе "Мабийон".

"Это мы еще поглядим."

"Упрямый русский."

Из кафе мы выходим последними. Снаружи холодно, потому я затягиваю пояс на плаще, а он застегивает куртку. Мы идем по Сент-Жермэн, он намеревается сесть в такси на углу Сент-Жермэн и улицы Сены. Он кладет мне руку на плечо и я неожиданно понимаю насколько немец-турок-гомосексуалист-итальянец выше меня. "Убери руку, разовьешь во мне комплекс неполноценности."

Он смеется. "У тебя нет комплексов, Эдуард. Ты самый здоровый человек из всех моих знакомых."

"Только что ты называл меня сумасшедшим."

"Твои идеи безумны, но сам ты необычайно здоров."

Он сгибаясь влазит в такси, предварительно мокро поцеловав меня в губы. Перед тем как захлопнуть дверь, спрашивает: "Ты уверен, что не хочешь, чтобы я отвез тебя домой?"

"Нет. Салют. Спасибо за обед."

"Станешь богатым, будешь вводить меня в рестораны. Звони." - Такси отъезжает. И сразу поворачивает, мигая задним красным огнем.