Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 126

Я лег на нее. Потому, что однажды в жизни, давно, я уже отверг подобное предложение, предпочел свою мужскую гордость и страшно жалел об этом годы спустя. Сейчас я уступил своему желанию. Секс ее был распухшим и горячим. Не желая, чтоб он остыл, она примчалась по рю Рэомюр и по рю Бретань ко мне? Может быть даже взяла такси. Возбужденный ею и им, я много и долго делал с ее сексом всякие штуки. А что бы я делал с мужской гордостью? Сомнении же в том, что она у меня есть, у меня никогда не возникало.

Слабость характера? Мазохизм? Есть еще одно определение моему поведению, старее первых двух, и куда благороднее их: СТРАСТЬ. Страсть к страсти моей женщины есть .моя собственная страсть...

Еще три недели она, другого слова не подберешь, еблась с двумя мужчинами, - им и мной, извлекая из этого свое собственное, - бабье счастье. Губы ее и груди распухли, ресницы и волосы разрослись необыкновенно буйно, клянусь! секс пульсировал как обнаженное хирургом сердце... Она сделалась разбухше-красива, как ядовитый цветок, нажравшийся до отвала теплых насекомых. Через три недели, собрав всю свою силу воли, я явился к ней (позднее оказалось что он только что ушел) и стал силой паковать ее вещи. Через несколько часов явились мои приятели, и мы перевезли ее, мало что соображающую и время от времени начинающую протестовать, ко мне на рю дэ Тюрэнн.

МАЛЬТИЙСКИЙ КРЕСТ

Было четыре утра. На 57-й улице мело так, как будто над городом повисло красноярское, сибирское небо. Из желтого как ядро крутогор яйца купола вторые сутки валил настырный снег. Уставшей цикадой, большим кузнечиком с промокшими до колен штанинами я выпрыгнул из 57-й улицы на Шестую Авеню. И воткнувшись в снег, напрягал силы для следующего прыжка. Течение воздуха от Карнеги Холл пронесло мимо меня такого же как и я, беспомощного прыгуна, и мы едва не столкнулись.

"Ха, это ты маленький! - воскликнул тип грубо. По-русски. -Блядуешь?"

"Борщаговский! - Я рад был видеть его упитанную рожу украинского еврея. - Что вы делаете в хаосе стихий, уважаемый коммерсант?"

"Плаваю", отплевываясь и отфыркиваясь, он протер физиономию. "На свиданку иду с важным человеком".

"Ни хуя себе! В четыре утра... в такую погоду..."

"Кой хуй... Погода не имеет значения, когда речь идет о больших, деньгах. За пару тысяч я в Хадсон-ривер прыгну в такую погоду. - Выпростав из рукава парки пухлую кисть, он взглянул на часы. - У меня есть еще четверть часа. Кофи могу тебя угостить. И можешь ватрушку какую-нибудь сожрать, ты ж у нас всегда голодный..."

Мы вошли в кофе-шоп на том же углу. Он был открыт двадцать четыре часа в сутки. Функционируя на манер мочевого пузыря, этот кофе-шоп то разбухал от народа в ланч-тайм до максимума, то сокращался, как сейчас в четыре утра, до минимума. Подержанный щекастый черный в пилотке и фартуке спал себе в кресле у бака с кофе, но тотчас привычно проснулся. "Good morning, early boys"* , сказал тип.

* Доброе утро, ранние ребята (англ.).

"Гуд монинг, спящий красавец!" - грубо ответил Борщаговский. Меня восхищала легкость с какой Борщаговский адаптировался в новом мире. Он жил в Соединенных Штатах столько же времени, сколько и я, однако прекрасно вписался в город как визуально (жирный, сильный и бесформенный), так и со звуковым оформлением все было у него в порядке. Он знал может быть лишь несколько сотен английских слов, но оперировал ими с наглостью и грубостью. Слушая его, странным образом не возникало ощущения того, что он бывший советский, но само собо определялось "Вот тип из Бруклина или Квинса." Если крысы Нью-Йорка, я знал, подразделяются на два основных подвида: серую обыкновенную, и brown - большую, то несправедливо перенеся это же подразделение на человеческих существ возможно классифицировать Борщаговского как brown-большого. Я подумал, что Нью-Йорк, получается, очень провинциальный город, если типы вроде Борщаговского чувствуют себя здесь на месте, вписываются...

Черный дал нам кофе и каждому по тяжелому изделию из теста, посыпанному сахарной пудрой, как рожа старой красавицы. Изделие было жирным, как свинина и сладким, как копченый финик. Откинув капюшон парки, Бощаговский вгрызся в мякоть. Поглядев как он жрет, некрасиво, но с наслаждением, я, вернувшись к своим мыслям, решил, что, по-видимому, Нью-Йорк по своей психологической структуре ничем не отличается от Киева. А Борщаговский явился из Киева. Я посетил когда-то Киев два раза и был поражен жопастой сущностью города столицы Украинской республики. Детство мое и ранняя юность прошли в Харькове, бывшей столице этой республики. Харьков был скучным университетским и заводским городом, но я всегда находил его тоньше, неврастеничнее и интеллигентнее Киева. Харьков переживал жизнь, нервничал. Киев самодовольно нагуливал жиры над Днепром: жители были толще и спокойнее.

"Нью-Йорк не похож на твой Киев, как ты считаешь?" - Я съел треть изделия и остановился отдохнуть.

"Не знаю, маленький, я не психоаналитик... Дался тебе Киев. Дела надо делать, а не философствовать. Нашел бы мне лучше богатую шмару. Я бы тебя впоследствии отблагодарил..."

"Ты же знаешь, Давид, вокруг меня одни пэдэ..."

Он захохотал так же грубо, как жрал до этого. "Пэдэ, маленький, очень любят дружить с богатыми старушками. А мне и нужна богатая старушка, я же тебе объяснял."

Я нравился Борщаговскому. Он начал с того, что объявил себя поклонником моего журналистского таланта. "Забияка, этакий, хулиган!" - хлопал он меня по плечу, приходя в "Русское Дело" давать какие-то подозрительные объявления. И, наклоняясь к моему уху, шептал так, чтобы не слышали другие сотрудники; "Учи английский, и вали из этой богадельни на хуй! Далеко пойдешь... У тебя размах есть. Как и у меня, безуминка в крови..." Что-то общее между нами несомненно было. "Безуминка в крови?" Мы Таки были слегка безумны, я и этот упитанный еврей, лишь по-разному. Иначе почему бы он со мной общался. А он общался, И однажды даже устроил для меня и моего приятеля Львовского богатый обед, кормил нас икрой и поил водкой. Ни я, ни Львовский, никому на хуй были не нужны, нас обоих к тому времени выставили из русской эмигрантской газеты, а вот Борщаговский почему-то интересовался изгоями. Львовский было предположил, что "жирный Давид стучит для ФВ1", но под давлением моих насмешек вынужден был снять обвинение: "Кто мы такие, Львовский, в конце-концов? Устраивать нам вечера с икрой и водкой, чтобы выяснить наше мировоззрение? Да мы с вами выбалтываем его каждый день добровольно по десятку раз кому угодно... Борщаговский сам чокнутый, потому его к нам тянет. Только он веселый и положительно чокнутый, а мы с вами серьезные и отрицательно чокнутые..."