Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 133

"Ну и убежище, ты Лимон нашел..." - прохрипел Ян. У Яна неприятная натура начитанного люмпен-пролетария. Он моралист. Плюс он еще и депрессивный истерик.

"Заткнись, - попросил я. - Ты сам вызвался мне помочь, да? Так не расшатывай мораль, бля, присутствующих... Давайте еще нажмем, завершим переселение, и выпьем. В "Винслоу" чемодан спиздят через пять минут. Вот все отличие..."

Ян среагировал как павловская крыса на слово "выпьем". Он уже выпил и хотел выпить еще. Потому он заткнулся.

Вещей оказалось больше, чем я себе представлял. В камере "Винслоу" они лежали себе аккуратненько спрессованные и сжатые на своих местах. Под кроватью, на полках, в чемоданах. Висели на стенах. По случаю переезда они раздулись, выпрямились, выросли. Набрался полный большой автомобиль Кэндалла. Элевейтор оказался один, на все крылья отеля, потому его постоянно кто-нибудь захватывал. Ебанная операция перемещения пожитков бедняка все же заняла несколько часов. Наконец последний чехол с одеждой, был свален на кровать, и они уставились на меня тремя парами глаз. Согласно вывезенной из СССР традиции я должен был поставить им водку и закуску. Они ведь работали на меня...

Им пришлось подождать пока я повешу на стену портрет Мао. И только после этого я поджарил им несколько паундов польской колбасы на электроплитке, привезенной из "Винслоу", и мы сели пить водку. Через полчаса Злобин разругался со всеми, обозвал Кирилла евреем, сообщил Кэндаллу, что Ленин называл Троцкого "политической проституткой" и "Иудушкой". Я хотел было выгнать его, дабы он не нарушал гармонии, но от усталости воля моя расслабилась и я поленился. Ушел он позже всех, жил он выше по Бродвею, на 93-й, вернее уполз, ругая меня за "связи с евреями" и за то, что я переселился в "гетто для черных".

Едва он вошел пьяный (красные пятна на впалых щеках) в черную массу ехавших с одиннадцатого этажа вниз, и двери старого элевейтора сдвинулись, я ушел в мое новое жилище по кроваво-красному старому паркету коридора.

Включил теле и лег спать. Думать о том, куда я переселился я не хотел. Я устал.

Теоретически понятно, что жизнь продолжалась и в Аушвице, но для того, чтобы убедиться можете ли вы лично выжить в Аушвице вам всегда будет недоставать опыта. Никогда не размышлял я на странную тему: "Смогу ли я жить в отеле среди черных, единственным белым мужчиной?" Оказалось, что могу жить и чувствую себя много свободнее, чем в "Винслоу". В том отеле жили рядом десяток эмигрантов из СССР, и хотел я или не:' хотел, они меня настигали, затрагивали, ловили в элевейторе, кричали "Привет!" у входа. Я не хотел делить их общую, как здесь говорят misery, но сами физиономии их, даже издалека, портили мне настроение. В "Эмбасси", "мои черные", как я стал их называть, не охали, но кричали, хохотали, обменивали плоть и драге на доллары, и в основном были веселы. Время от времени кто-нибудь рыдал или орал, но преобладали хохот и музыка. Небольшая синяя дверь в холле отеля вела в пьяно-бар, основной вход в него был с Бродвея.

Разумеется они попытались попробовать на мне свои черные трюки. Любое человеческое общество проделывает это с новичком, - пробует тебя на зуб. Заключенные в тюряге, солдаты в казарме, рабочий коллектив. Но хуй-то им удалось, я не клюнул. Я не только имел позади солидный советский опыт заводов и психдомов, но был уже битый нью-йоркский волк, потаскался по вэлфэр-центрам, поработал на поганых работках, потому я их черные трюки запугивания и вымогательства игнорировал. Когда прижав меня пузом к стене коридора, воняя в меня потом и пивом, здоровенный черный Пуздро (так у нас на Салтовском поселке называли толстяков. Пузан, то-есть пузатый) приказал мне "Дай мне тэн долларе, белый парень!" я расхохотался и выбросил раскрытую ладонь ему в брюхо: "Ты дай мне тэн долларе, мэн! Give me... give me... I need it!" Он поглядел на меня пристально и присоединился к моему хохоту. Он понял, сука, что я его не боюсь. А я понял, что он не из самых храбрых в этом отеле. Позднее оказалось, что его кличка "эф-мэн", сокращенное от Фэт* -мэн. Такую пренебрежительную кличку серьезному человеку не дадут...

* Fat - толстый, жирный.

Черные еще умеют смотреть на тебя, как на животное, не разучились еще. На твои движения и на изменения мышц твоего лица. '' Малейший страх в тебе, какой ты не будь актер, мой дорогой беленький, - "вайти", будет им виден мгновенно. И малейшее твое замешательство, заискивание, твое "шесть-пять", как называл это чувство мой друг вор Толик Толмачев, будет зафиксировано. Если они поймут что в тебе "шесть-пять играет", то тебя заклюют просьбами-приказами, то у тебя отнимут все мани, сам отдашь, всю хорошую одежду, и даже самые квелые подростки будут приходить к тебе под дверь попугать "беленького"... Под дверь, которая выбивается мгновенно ударом сильной черной ноги. Если ты слаб, то тебя не станут бить, бьют - сильных. Слабых, мой дорогой "вайти", заклевывают до смерти. "Дай ему под жопу, Джо...", "Гив ми твою тишорт, вайти", "он хочет пососать мой хуй... Га-га-га..."... Да-да, именно так, а что вы думали. Пососете и хуй. Со своими черными они проделывают то же самое, так что здесь дело не в цвете кожи, но в цвете печени. Зеленая она от страха или нет... Такая жизнь происходит во многих углах нашей планеты ежедневно. Добрый старый естественный отбор а ля Дарвин. Иногда лишь усугубленный расовым фактором. Для того большинство, у которого нет "guts"* и придумало правительства, полицию и республики, чтобы избежать этих естественных унижений...

* Т.е. кишок, tripes.

Когда-то отель был очень неплохим. Высокие потолки, сильная как хороший череп, коробка здания. Однако за годы местной нью-йоркской депрессии город обнищал и пришел в упадок. Здания не ремонтировались. Потому в хорошем месте Бродвея, недалеко от Линкольн-Центра и в двух шагах от прославленной "Анзонии", где некогда жили большие музыканты (сами братья Гершвины), в трех кварталах от дома "Дакота", где уже поселился не зная своего будущего Джон Леннон, существовал такой вот "Эмбасси". Спал полдня и веселился ночью. Разодетые пимпы с бриллиантами на толстых пальцах прогуливали свои жиры в его холле. Разложив на подоконниках образчики героина и всяческих нужных населению пиллс в пластиковых крошечных пакетиках, прыгали возле товара драг-пушерс. Хромой человек по кличке "Баретта", всегда в безукоризненно белом костюме выгуливал черного пуделька с бриллиантовым ошейником (поддельным!)... Спешили с работы увесистые черные проститутки. Менеджер Кэмпбэлл откупоривал за конторкой двадцать какую-то бутылку пива за день...