Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 139

"На себя погляди", - пробурчал он, но я знал что он не захочет обидеться. Он ходил ко мне именно в надежде на такие разговоры, он специально заводил их, такие разговоры. Водку он мог пить и с тремя холостяками соседями. Мне разговоры с ним также были нужны. И не только потому, что он единственный продолжал посещать меня и не боялся "Эмбасси". Он еще был для меня крайним примером, как бы живым экземпляром человека, каким я могу сделаться, но каким не следует быть. Злобин был неприятный тип, без Шарма, поганый и опасный, как кусок старого оконного стекла, да... однако у него были жадные, свирепые грезы волка, а не домашнего животного.

"Тоже ничего хорошего, - согласился я. - В глубочайшем дерьме. Однако я менее злобен, чем ты. И у меня иногда просыпается чувство юмора, смягчающее меня. Посему я могу общаться и с тобой и с балетными пэдэ, - я кивнул в сторону окна. Там на Коломбус авеню видны были окна квартиры Лешки Кранца и Володи, танцора и балетного критика... - А ты, злой человек, с балетными пэдэ общаться не можешь."

Я достиг цели, он - загоготал. Ибо сидеть с ним и его бутылкой и слушать его рассказы о том, как сегодня утром ему опять хотелось напасть на богатую блядь, живущую в доме напротив, на 93-й улице, как он пошел за ней, и так как уже тепло и она вышла в одном платье, то он мог видеть какой формы у нее трусы, - эта перспектива мне не улыбалась. Я достал из крошечного холодильника редиску, колбасу, хлеб.

"Посолиднее ничего нет?"

"Куриный суп".

"Щи уже не варишь?" - ехидно осведомился он. Я читал ему пару глав из моей книги, еще когда я жил в "Винслоу". Первая глава начиналась с того, что я варю щи.

"Эпоха щей закончилась. Я живу теперь в эпоху куриных супов."

"И то верно, если все время жрать щи, желудок можно продырявить. С язвой жить хуево. Я вот мучаюсь..."

"У тебя не язва, ты сам язва", - сказал я, "Я не притворяюсь", обиделся он.

"Сорри. Неудачная шутка. Ты знаешь, я иногда думаю, что я мог бы быть таким, как ты, но..."

"Таким как я в каком смысле? Быть в моем положении никому не желаю, но свои реакции никому не отдам..." - Ян загоготал.

Я сел на кровать, так как единственный стул занял он. "Пэдэ Володя, - я вновь кивнул на окно, призывая его в свидетели, - называет меня "человеком из подполья", но он не знает тебя, тебя бы он называл Зверем..."

"Какой из них Володя? Друг Барышникова? Который сменил фамилию Шмакофф на Макоф? Я видел его пару раз. Коротыш жопастый, да? Еврей?"

"... Слышал бы он твою характеристику."

"А хуля... Что вижу, то и называю."

"... Он неплохой мужик. Всегда меня кормит, когда к ним захожу. Несколько раз то пятерку, то двадцатку совал... капризный он, конечно, и вздорный бывает, но кто без недостатков, пусть швырнет в него камень..."

"Хули ему двадцатка. Он за книгу об этом гаденыше Барышникове небось жирнейшие мани получил."

"Фашист Ян, - сказал я, - ты ненавидишь всякого, кто преуспел и больше всего - своего брата эмигранта, да?" 'Ты сам его, бля, терпеть не можешь, танцора-жополиза. Ты столько раз об этом говорил." Он был прав. Он помнил. Я говорил.

Из окна вдруг мощно подуло, так что одна из створок, до сих пор закрытая, приоткрылась. Воздух, крепко-весенний, принесло из самого Централ-Парка. Свежими листьями запахло, мокрыми тучами, растоптанной почкой.

"Ни хуя нам, Эдюня, хорошего не видать, - сказал Ян и усмехнулся. - Ни хуя."

"Не распускай чернуху... Весна идет... Познакомься лучше с польской девкой, сколько можно у Розали двадцатки оставлять. В Культурном центре на 46-й появилось много польских девок."

"Розали хороша тем, что как ты ей скажешь, так она за двадцатку и станет. А девка, тем более польская стерва, прежде чем отдаться своему мазохизму, будет долго выебываться... Мне эти выебывания ни к чему, - я мужик серьезный. Петушьи церемонии эти - распускание перьев, надувание гребня, походы в рестораны, прежде чем она соизволивал раздвинуть ноги, мне на хуй не нужны."

"Что ты хочешь, - все так устроено... Нужно соблюдать условности... Вначале внесешь капитал, потом последует прибыль."

"Я никогда не соблюдал. Но там, - он показал рукою в сторону окоп, но я понял, что он имеет в виду не Централ-парк и не квартиру моих пэдэ на Коломбус, но нашу бывшую родину, - там у меня была сила, магнетизм, -- он гордо обвел мою комнату взглядом. - Там я на них, как змей на кроликов глядел. А если руку на задницу соизволил класть, так она сразу чувствовала, что хозяин пришел, и вся под ноги швырялась. Сразу мазохизм свой с первой встречи открывала. Топчи меня, ходи по мне, еби меня... Здесь я потерял силу... - Он помолчал. - Понимаешь, здесь они чувствуют, что я никто, что сила во мне не течет. Я не о сексуальной только силе говорю, ты понимаешь, но об этой, общебиологической, которой сексуальная только составная часть. Там я был Большое Мужское Животное. Здесь я никто в их обществе, среди их самцов, а девка, она ведь животное сверхчувствительное, она чувствует в глазу неуверенность, в руке трепыхание. Ты понимаешь, о чем я говорю?"

Я понимал. Он был в ударе, он сумел объяснить то, что я чувствовал сам. Когда ты не хозяин, то в прикосновении твоем - робость. Чтоб тверда рука была, - победить другого самца или самцов ты должен. А здесь, ни он, ни я никого победить не можем. "Давай свой суп", - сказал он,

Когда мы выпили всю водку, заедая горячим (я разогревал его три раза) супом, он сказал мне: "Фашист, Эдюля - это мужчина. Понимаешь? - Он встал и, пройдя в туалет, не закрывая двери, стал шумно уринировать. - Понял, в чем дело? - спросил он из туалета. - Коммунизм или капитализм построены на всеобщей немужественности, на средних ощущениях, и только фашизм построен на мужественности. Настоящий мужчина - всегда фашист."

Во взгляде Яна сияло такое презрение к этому миру, такой фанатизм человека, только что открывшего для себя новую могущественную религию, что я решил проводить его из отеля. Человек с таким взглядом должен был неминуемо нарваться на неприятности.

В элевейторе находился одинокий черный в джинсовой жилетке на голой груди. Ян было рванулся выразить ему свое презрение, но я туго обнял его за шею, якобы проявляя пьяные чувства "Друг ты мой, бля, Супермэн!", - закричал я. Парень в жилетке, скалился, довольный. Пьяные белые люди вызвали в нем чувство превосходства. Не отпуская Яна из крепкого капкана объятия, я провел его мимо нашего бара и вывел в ночь. Повел его вверх по Бродвею.