Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 154

На террасу вошла женщина "из кустов". Высокая, в сером пальто Села на скамью напротив. Нас разделяло три-четыре метра не более. Улыбнулась мне. Я отвел взгляд, стесняясь того, что она видела меня за интимным занятием. Поглядел опять. Женщине было около сорока лет, шерстистое пальто достигало ей ниже колен, на шее повязана черная косынка. Черные туфли без каблуков...

Я просидел некоторое время глядя на носки своих сапог, не подымая глаз выше. Однако в моем положении я мог видеть ее туфли и щиколотки. А они вели себя вовсе не так, как подобает вести себя туфлям и щиколоткам приличной северной женщины со спокойным лицом и приличной прической. На некоторое время они вдруг исчезли, чтобы появиться не парой, как следует туфлям достойной дамы, но отдельно, на большом расстоянии друг от друга. Прошуршав по асфальту, они замерли. Подозревая неладное, я поднял взгляд. Взгляд мой уперся в клок светлых волос между ног неизвестной мне особы.

Я испытал ощущение похожее на мое утреннее ошеломление русским текстом "Все для моряков". Обыкновенно мир не представляет нам сюрпризов, предметы находятся в нем на своих пространственно-временных местах. "Все для моряков" спокойно помещается над магазином в Клайпеде, Владивостоке, Находке и прочих советских портах, не удивляя народ, а обнаженный пах дамы возбуждает, но не удивляет в спальне. Появление обнаженного секса дамы в холодный октябрьский день на скамье во дворе Ботанического Музея ошеломило меня. К тому же я только что разглядывал так же неуместные в этом ровном сером холоде орхидеи и цветущие резкими цветами кактусы.

Я опустил глаза. За моей спиной, в отдалении, были слышны детские голоса. Я давно заметил бродящую по тропинкам группу мальчиков с учителем в сером костюме, белый целлулоидный воротник (прист или кюре, Эдвард?) под горлом. Учитель указывал мальчикам на то или иное растении объяснял каждое слабым голосом. Мальчики послушно записывали в блокноты. У пары мальчиков между теплым носком и короткими штанишками белели абсолютно голые ноги.

Я поднял глаза. Северная дама глядела на меня, не улыбаясь. Одну ногу она, согнув в колене, поставила на скамью, туфель остался на асфальте; другая, каблук продолжал поскребывать асфальт, подергивалась, отставленная в сторону. Близорукость (очки отставали от моего зрения на две диоптрии) не помешала мне увидеть разошедшиеся половинки ее секса. (Не четко, как в "Пэнтхаузе", но размыто, как в "Плэйбое", Эдвард...). Одна рука дамы вцепилась в платье, удерживая его на животе. Аспиринно-белая рука на черном платье.

В представленной сцене не содержалось сексуальности, но присутствовала медицинская стерильность... Словно холодная белая плоть дамы входила в программу осмотра Музея. Тотчас после гербария и корней мандрагоры в банках.

Я встал и удалился с террасы. На пути к воротам меня несколько раз крепко тряхнуло, - пузыри холода, собранного моим телом, насильственно выбрались из меня таким конвульсивным образом.

Последующие сорок пять минут я, против моей воли, провел в лобби отеля. Не попадавшаяся мне еще на глаза девушка в цвету вызвала мне такси. Водителем такси оказалась крепкая женщина, похожая на крепкого мужчину. Я оставил ей так много на чай, что она растерялась.

Сидя в полутемном вагоне поезда я размышлял о том, что мои отношения с незнакомым городом, начавшиеся вполне банально, быстро развились во все более резкие (и все ускоряющиеся) неординарные происшествия. Я был уверен, что если бы я остался в Антверпене, цепь их не оборвалась бы. Уже и Красная площадь и Ботанический Музей могли послужить возможностями-предлогами, использовав которые я мог бы перебраться из моей судьбы в иные судьбы. Но я предпочел не воспользоваться возможностями сознательно. Есть двери, которые не следует открывать. Или же (выразим это по-иному, Эдвард!): не все двери попадающиеся нам, следует открывать.