Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 51

- Но если невозможно возить на нем грузы..., - начал Мишка. - Мы будем курсировать вдоль берегов и обстреливать города и деревни, - я захохотал. Часть населения вагона доселе обращенная ко мне затылками, встревожено сменила их на бледные осенние лица.

- Почему ты, Лимонов, хочешь обстреливать города и деревни?, - Мишка глядел на меня как строгий, но втайне гордящийся взбалмошным анархистом-учеником, учитель. По-моему ему самому хотелось обстреливать населенные пункты, и он лишь стеснялся своих сорока восьми лет.

- Не знаю..., - начал я. Но решил раскрыться перед Мишкой. Я давно уже ни с кем не говорил на "эти" темы. Для этих тем нужен был специальный человек, а специальный человек не подворачивался. Может Мишка как раз и есть специальный человек? - Надоело мне быть цивилизованным, притворяться смирным, кастрированным. Сколько можно. Мишка! Жизнь укорачивается, а где сильные ощущения? Где удовольствия борьбы? Жить в цивилизованной стране как находиться в хорошем психиатрическом госпитале, надеюсь ты уже понял... Сытно, тепло но тысячи ограничений... И строго следят за тем чтоб ты не возбуждался. Но возбуждаться - и есть жизнь, Мишка! Хочу возбуждаться... Во мне дух горит и не погас с возрастом, даже жарче горит, разрывает меня. Ты думаешь я хочу почтенным соней-писателем жизнь окончить? Активно не хочу... Следовательно Давай будем иметь в виду нашу мечту. И станем к ней двигаться." Мишка глота-нул кальвадоса и отер рот тыльной стороной ладони. Поезд мягко подскользнул, и пиявкой прилип к платформе станции Аркуэль-Кашэн. Я знал об этом городе-спутнике Парижа только то, что его муниципалитет сплошь состоит из коммунистов. И что на Пасху 1768 г. маркиз де Сад устроил здесь дебош с вдовой кондитера, которая заложила его властям.

- Вот и давай, - сказал я. - Идея твоя, тебе и начинать. Составь досье. Выясни где можно купить списанный военный корабль. Позвони в различные инстанции.

- На сколько ты думаешь он затянет, кораблик, а Лимонов? Вошли свежие пассажиры. Стройный черный в аккуратном сером костюме с галстуком и атташэ-кейсом уселся рядом с Мишкой. Рядом со мной опустился крупный старик в маскировочной хаки-куртке. - Хуй его знает... Никогда еще не покупал военных кораблей. - Мы с тобой похожи на двух подвыпивших люмпенов, рассуждающих о революции, сидя в кафе, - заметил вдруг Мишка уныло. - - И капусты у нас в любом случае нет.

- Ни хуя подобного, - сказал я. - Не самоунижайся. Мы не демагоги. Деньги заработаем. Ты сколько раз свою судьбу менял? В скольких странах жил? - В четвертой живу. Посетил куда больше.

- А я в третьей. Те, кто в кафе разглагольствуют - чаще всего в этом же картье и родились. Мы с тобой авантюристы. Ты уверен, что в этой стране умрешь?

- Не думаю... Вряд ли. Здесь климат плохой. Сыро. - Мишка передал мне бутылку.

Мы въехали под открытое облачное небо в Форуме. Мы были однако еще много ниже парижских улиц. Просто в этом месте Форум по проекту архитектора не покрыли крышей. Бушлат мой, некогда

принадлежавший Гансу Дитриху Ратману, немецкому моряку, был расстегнут. Пролетарская куртка Мишки, напротив, была тщательно зафиксирована им на все имеющиеся пуговицы и молнии. Кальвадос действовал на нас по-разному. Мы направлялись в ашелем художников - в новый дом как раз напротив чуда канализационной техники - Центра Помпиду. Одно из ателье принадлежало моему приятелю Генриху. Я предполагаю, что мы хотели выпить еще и продолжить собеседования.

- В наше время боеспособная протяженность жизни увеличилась необыкновенно. Мишка, - сказал я . - Одинадцатилетние дети прекрасно воюют, вооруженные Калашниковым и в Сальвадоре и в Ливане, и в ирано-иракской войне. Можешь поднять "Калашников" - уже годишься. И старики преспокойно могут .оперировать "Калашниковым" вплоть до возраста восьмидесяти, и больше лет. В этом истинное преимущество нашего времени перед всеми временами. В эпоху сабель, мечей, и конных атак боеспособность располагалась где-то между всего лишь двадцатью и сорока годами!... Ты слышишь, Мишка!

- Слышу... Ты уверен, что твой друг дома? Нужно было все-таки позвонить ему...

- Дома. Где ему еще быть... Ох, как я не люблю этих ебаных музыкантов! Посмотри на уродов, Мишка. - Я презрительно сморщился. Внизу, на цементном дне ущелья, у бронзовой статуи голой девки, расположились уличные музыканты. Группа их, нечесаная, бородатая и растекающаяся как грязная жижа была окружена зрителями. Повсюду, с разных уровней и площадок Форума на музыкантов довольно глядели бездельники. Психология порядочного советского гражданина, черт знает каким непонятным образом унаследованная мною от папы - советского офицера, безжалостно заставляет меня презирать бездельников, безработных, людей грязных и плохо-одетых. Несмотря на то, что сам я большую часть жизни просуществовал вне общества - был вором, поэтом "maudit"' и чернорабочим, я парадоксальным образом пронес это презрение через всю жизнь.

- Что они тебе сделали? - поинтересовался Мишка, безразлично скользнув взглядом по музыкантам. Ну дуют себе в трубы и щиплют гитары, пусть их...

- Ты, Мишка, плюралист. Слишком терпимый. Я не выношу этот бездарный сальный народец здесь или на станции метро Шатле. Толпы подонков. Бесполезные существа. Говнопроизводящие машины! Чернь. Даже смотреть на них неприятно - как лицезреть городскую свалку. Обрати внимание на типа с трубой: сальные волосы до плеч, красный платок завязан под коленом. Фу, какой мерзкий говнюк. Рожа, от неудачно залеченных прыщей, похожа на кактус.

- inaudit - проклятым поэтом.

- Парень как парень, - Мишка обернулся ко мне. Один глаз у него был хитро прищурен. - Я не могу сказать, что обожаю толпу в Шатле или у Центра Помпиду, но в демократии каждому есть место. Ты, между прочим, фашист, Лимонов. Никакой ты не левый. Тебя по ошибке в левые определили. Тебе уже говорили, что ты фашист?

- Я не фашист. В одном журнале написали, что я - "правый анархист"... Однако ярлык не имеет никакого значения. Если нелюбовь к уродливым, бесполезным и бездарным людям называется. фашизм - тогда я фашист. Вся эта публика оскорбляет чувство эстетизма во мне...