Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 67

Студент напомнил мне Алексея. Аккуратный. Спокойный. Узнав, что мой роман (именно тот самый, который он собирался написать сам) был отвергнут двумя десятками американских издательств, он уверенно-профессионально заявил:

- Купят, суки, однажды. Куда они денутся. Дело времени... Думаю, что минимум сто тысяч долларов тебе эта книга принесет в конце концов. Издадут на полдюжине языков, а то и больше.

Сейчас, когда все предсказанное им совершилось, я пристально гляжу на моего личного пророка в семьдесят девятый год и вижу нас, стоящих у того русского стола. По залитой вином и водкой бумажной скатерти там и сям разбросаны пустые бутылки, бумажные тарелки с остатками бутербродов и салата, окурки, пепел, пробки, употребленные бумажные салфетки. Видна чья-то спина, рукав чьего-то пиджака, чей-то профиль... Может быть, профиль или спина его будущего убийцы?

Студент стал часто заезжать ко мне на новом "кадиллаке". Один, или вместе с женой Таней, или с женщинами. Разглядывая его, я в конце концов пришел к выводу, что он не перестал быть жуликом. Что он занимается делами. Какими? Я не знал и не хотел знать. Однажды с полупьяну я ему рассказал о своем криминальном прошлом, он предложил мне, смеясь:

- Хочешь, я устрою ограбление твоего хозяина? Получишь свою долю.

Когда я уверил его, что в браунстоуне босса нет ничего особенно ценного, он обронил:

- Но если ты знаешь дома или квартиры с хорошей начинкой, помни, что ты всегда можешь заработать.

- Наводчиком хочешь меня сделать, Студент? - захохотал я и подлил ему итальянского вина "Зоаве Болла"

- Наводчиком, - согласился он. - Сколько ты тут получаешь?

- Сто шестьдесят пять в неделю.

- Всего-то. Да ты должен пригнать грузовик и вывезти весь его ебаный дом. - Но подумав, добавил: - Нет, хавира все же отличная. Блядей сюда водить - красота! Сами небось дают, только в дом введешь?

- Сами, - согласился я. - Так и ложатся, еще в прихожей.

- Счастливчик ты, - вздохнул он. - Написал книгу, после которой тебе на всю жизнь обеспечен кредит у русских баб. Выбирай любую... - Он потер кривой нос. - Ты хоть знаешь, что русские бабы поголовно хотят с тобой познакомиться?

- Да. Мне говорили. Всех не переебешь.

Он поглядел на меня изучающе. Я, спокойно откормленный в те времена на аппер-классовых продуктах и пережравший секса, мог позволить себе презирать женский род. У Студента, очевидно, были проблемы с этим делом. Жена Татьяна, имевшая репутацию алкоголички, кажется, были им любима, но наличие Татьяны не останавливало его от постоянного поиска женщин. Поиска, который, по всем признакам, редко заканчивался успехом. Он не был так уж дурен собой, был выше меня ростом, лысоват и сутуловат, но крепок. Однако сам тип мужчины, к которому он принадлежал, предполагал, что такие люди обязаны платить за любовь, а не получать ее лениво и бесплатно, как мужчины моего типа. Впрочем, тут я позволю себе направить на некоторое время луч прожектора на автора, мой тип долгое время находился в загоне. В 1957 году, когда погиб Джеймс Дин, мне было тринадцать лет, и я не успел воспользоваться всеми привилегиями моей очень джеймсдиновской физиономии. Когда я стал молодым человеком, в моду вошли другие типы: чернявые брюнеты и расслабленные многоволосо-бородатые гитарные соблазнители хиппи. И только в 1975 году на Сент-Маркс Плейс я впервые почувствовал, что привлекателен без всяких парикмахерских ухищрений.

- Мистер, вы кют!* - тронув меня за рукав, сказали мне две молоденьких зелененьких панкетки.

Я вдруг почувствовал себя героем нашего времени. Опять обратив луч прожектора на Студента, замечу, что если вор не понимал этого сознательно, то бессознательно его основной заботой в жизни была забота сделать "мани", чтобы заплатить "классным" девочкам за любовь.

Я был ему интересен. Днепропетровский вор приезжал к харьковскому вору понаблюдать и разгадать, как же он оперирует. В описываемый момент он как будто бы преуспел в реальном мире лучше, чем я. Две его книги вышли по-английски в престижных издательства, и он, получив двадцать пять тысяч долларов аванса, писал по-английски, как он утверждал, третью книгу. Однако несмотря на то, что мой роман был опубликован только по-русски, он добровольно склонялся передо мной в почтении. Это только ханжество американского книжного бизнеса делало днепропетровского вора больше харьковского. Студент знал, что Смешной - так называли меня в свое время харьковские наши жулики - несравнимо более крупный вор, хотя не сквернословит, не дергается и вид у него вполне невинный. Студент знал, что большое дело готовят годами. Каждый вор мечтает о большом деле. Студент чувствовал, что Смешной уже сделал по меньшей мере одно большое дело. А то, что обо мне молчал книжный бизнес, Студента не трогало. Заговорят.

Два урки. Вот в чем была разгадка наших отношений. Он признавал во мне крупного преступника. Его не смущало то, что я работаю в одиночку, моя тихость, определенная скромность и то, что я с удовольствием находился на втором плане, в тени, предоставляя другим кричать и бесчинствовать.

Новый 1980 год мы встретили вместе. Вернее, Новый старый русский год, который празднуют 13 января. Он предложил мне и жившей тогда нелегально в доме итальянской графине поехать с ним и Татьяной и еще парой его знакомых в русский ресторан в Бруклине, в "Огни Москвы". Тогда русские рестораны в Бруклине вырастали, как ядовитые грибы после дождя. Я подумал, что русско-одесская экзотика тоже хороша раз в несколько лет, и так как последний раз был в русском ресторане именно несколько лет назад, согласился. К тому же, мне нравилось ездить в большом кадиллаке Студента, купленном на авансированные ему издателем "мани". За эти двадцать пять тысяч он презирал своих издателей и редактора.

- Улыбчивые дегенераты! - цедил он сквозь зубы. - Эх, если бы мы родились здесь, мы бы им глубоко задвинули... хуй в жопу! - И спохватившись, очевидно решив, что звучит слишком пессимистично, добавлял: - В любом случае, мы им задвинем!

Очевидно, имелось в виду, что мы, советские отбросы, добьемся успеха в их капиталистическом обществе. Я разделял его наглость и уверенность, хотя и не декларировал этого вслух.