Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 75

Когда они вышли на финишную прямую - на Мария-Гильферштрассэ, уже горели фонари. Витрины магазинов были ярко освещены холодным дневным светом, и, нагие и прекрасные, покоились в витринах все удовольствия свободного мира. Поросенок, обложенный листьями салата, помидорами и огурцами. Ветчина. Знаменитые венские пирожные. Бижутерия, камни голубые и зеленые, оправленные в золото и серебро. Английские шляпы. Австрийские шляпы. Пальто для фрау и фройлайн. Пальто для герров: для адвокатов и докторов. Пальто попроще: для водопроводчиков, трубочистов и сталелитейных рабочих. Автомобиль "фольксваген" медленно вращался под стеклянным колпаком. В автомобиле помещалась ярко одетая пара молодых манекенов. Он - в клетчатой кепке сжимал руль, она, разметав рыжий парик по плечам, прижималась к нему. Деревянные лица манекенов пылали от невозможного восторга. За двадцать минут домчит "фольксваген" пару от "Сохнута" до Толстовского фонда и за двадцать пять - до отеля...

Менеджерша материализовалась из клуба сигаретного дыма, когда они проходили мимо комнаты-офиса. Как будто поджидала их. Из-за ее плеча высовывалось личико ухмыляющейся подружки. В глубине офиса светилась, как фонарь сквозь туман, настольная лампа. Под лампой стояла бутыль не то виски, не то шнапса, очевидно, доселе развлекавшая подружек. И два сосуда.

- Гуд ивнинг, - сказала вежливая Елена.

- Гутэн абен, - сказала менеджерша. И выдала фразу, значение которой, разумеется, не было понято ни Еленой, ни ее супругом.

- Что она сказала? - спросил он.

- Понятия не имею. - Елена сделала несколько шагов по направлению к их комнате. Он тоже сделал шаг.

- Хальт! - сказала менеджерша.

"Хальт" он понял. В старом отцовском самоучителе немецкого языка, еще военных времен, называемом "Памятка воину", солдат обязан был, нацелившись "калашниковым" в немца, крикнуть ему: "Хальт! Хэндэ хох!" Он остановился.

- Мани! - сказала менеджерша. - Аржан! Гелд! Айн, цвай, драй - она загнула три пальца.

Он покачал головой.

- Не понимаю! - Хотя уже начал понимать.

Менеджерша обратилась к подружке с длинной фразой, во время произнесения которой она несколько раз с презрением взглядывала на пару. Затем вдруг протянула руку и, похлопав его по накладному карману плаща, вскричала:

- Мани! Аржан! Денга! Гелд... юдэн!

- Толстой фонд... - выдавил он. - Завтра. - И пошел за Еленой.

Менеджерша еще кричала им вслед, и в злых фразах он различил опять лишь два слова: "Гелд!" и "Юдэн".

Бросившись на постель, Елена сказала:

- Ты понял? Эта стерва принимает нас за евреев. Она хочет, чтобы мы заплатили за отель. Она уверена, что у евреев всегда есть золото. - Елена подняла руку и поглядела на свои красивые кольца. - Стерва наверняка была надзирательницей в Аушвице или Треблинке.

Обнявшись, они вскоре уснули, и обоим приснился один и тот же сон. Сергей Сергеич в портупеях и сапогах, с ТГ на бедре едет, сияя золотыми погонами, в открытом "опеле" по Мария-Гильферштрассэ, а они сидят рядом с ним. Дети военного коменданта. Из дверей отеля выбегает менеджерша и, плача, бежит рядом с "опелем", умоляя ее пощадить.

СЫН УБИЙЦЫ

Я вспомнил о Лешке недавно, после того как у меня украли золотые запонки, - его подарок. Суки-бляди воры прошли по карнизу, выбили стекло в окне и проникли в жилище писателя Лимонова в Марэ. Золотые запонки были единственной ценной вещью, которую им удалось найти.

Шла весна 1977 года. У меня не было работы, бедный и одинокий, я жил в полуразвалившемся отеле на Бродвее. Из моего окна на десятом этаже "Дипломата" я мог лицезреть окна Лешкиной квартиры на Колумбус авеню. В квартире было пять комнат, и кроме танцора Лешки в ней жили еще балетмейстер Светлана и балетный критик Владимир. Разумеется, балетным эмигрантам в Нью-Йорке жилось много лучше, чем поэту Лимонову. Ими интересовались. К ним приходили знаменитости. Бывал у них критик Клив Барнс, Макарова и маленький Миша Барышников. Меня приглашал Володя, когда знаменитостей не ожидалось, ему было любопытно со мной спорить, он находил во мне черты человека из подполья - героя Достоевского. Я приходил охотно, Владимир ведь всегда кормил меня. С Лешкой нас сближал алкоголь.

На голову выше меня, могучее большелицее и большеносое существо с голым надо лбом черепом, Лешка Кранц учился в той же балетной школе, что и Нуриев. Никогда не достигнув седьмого балетного неба, где в холодном одиночестве пребывали сверх-звезды, Лешка, однако же, был вовсе не плохим танцором, - в ту весну он был Дроссельмейером в "Щелкунчике". Характерная, но вполне почетная роль. Лешке было около сорока, балетная карьера его кончалась, ему предстояло переходить в балетные учителя или балетмейстеры. Мне казалось, что именно от этого он и пьет.

В один из вечеров, выдув бутылку виски "Белая лошадь", мы сошлись с Володей в яростном споре на банальную тему: "Солженицын. Плохой или хороший писатель?" Володя стоял за Солженицына, я - против. Выиграл я. Полный желания взять реванш за поражение, Володя начал меня задирать.

- В глубине себя, Лимонов, ты - несвободный человек, - заявил Володя, ты боишься самого себя. Ты боишься найти в себе гомосексуальность... Слабо тебе выспаться с Лешкой! Смотри, какой красавец! Богатырь!

Я хохотал над его демагогией. Как малые народы гордятся своими знаменитыми представителями, корсиканцы - Наполеоном, грузины - Сталиным, так Володя гордился знаменитыми гомосексуалистами от Александра Великого до Оскара Уайльда. Щедрому Володе хотелось приобщить всех друзей к великой малой этой народности, и он радостно открывал в приятелях латентный гомосексуализм. Сам Володя не боялся найти в себе... Он нашел в себе гомосексуализм еще в Ленинграде, в возрасте восемнадцати лет, и с тех пор жил, даже нарочито декларируя свой гомосексуализм, подчеркивая его.

Я сказал, что свободен безгранично. Володя закричал, что я трус. Лешка гоготал и откупорил вторую бутылку виски, уже не "Белую лошадь". Короче, мы напились. Напившись, я совершил противоественное - пошел с Лешкой в постель. Из хулиганства.