Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 79

Мэтью с ужасом глядел на книгу. Сказать ему, что это не моя, было невозможно. На книге имелась моя фотография.

- English language? - спросил он даже растерянно. - German. А почему же фак оф Америка? - последние слова он произнес тихо и слабо, очевидно, самому себе не веря, что это он, старый таможенник Мэтью, их произносит.

- Фак оф! - интернациональная идиома, - сказал я грустно. - В Германии все, очевидно, ее понимают. Это издатель дал такое название. Они купили право сменить название. - Мои мучители молчали... - Это обычная практика, добавил я.

Дезориентированный, как после нокаута, Мэтью сомнамбулически опустился в металлическое кресло с изодранной в клочья обшивкой из кожзаменителя, такое же гадкое, серое и грязное, как и все в этой комнате. Воротник куртки Мэтью, когда-то синий, был облит тонким слоем лакированной грязи - смесью жира с волос, перхоти и таможенной пыли, очевидно.

- You don't like uncle Sam, do you?* Это антиамериканская книга.

- Ничего подобного, - сказал я. - Эту же книгу издает в будущем году издательство "Рэндом хауз". За название я ответственности не несу.

- Ебаные джерманс! - сказал Мэтью, обращаясь к Ральфу. - Я служил в армии в Германии. Они нас ненавидят, американцев!

Я подумал, а почему ебаные джерманс должны любить американцев, победивших их в войне и спустя сорок лет все еще оккупирующих их землю. Разве что если джерманс вдруг станут мазохистами... Мэтью опять взял книгу в руки. Поглядел на обложку. Покачал головой:

- "Фак оф Америка". Тебе придется заплатить анклу Сэму, писатель. Все, что я скажу, и до цента!

Я взглянул на Ральфа. Тот пожал плечами. Мэтью взял мои документы.

- У тебя американская грин-кард, но ты все время живешь в Европе? Почему? - спросил Ральф, заглядывая в мой reentry permit*.

Белый пермит был зажат в черных руках Мэтью.

- Потому что ваш анкл Сэм не платит мне мани за мои книги и не хочет их издавать. А в Европе я за два года издал семь книг, - зло сказал я.

- Это не его фотография, - убежденно заявил Мэтью, вглядываясь в реэнтри пермит и в грин-кард попеременно. - Фотографии разные.

Ральф вздохнул и, наклонившись к плечу Мэтью, заглянул несколько раз в оба документа.

- Come on, man, - выпрямился он, - фотографии сделаны в разное время. И разные прически тоже...

Ральф даже сделал мне из-за спины Мэтью скользящий знак лицом, сжал его и тотчас разжал, пятнистое... Мол, приятель мой слишком строг, но что я, Ральф, могу поделать, это мой напарник, я обязан с ним считаться.

- Я пойду, найду босса. Нужно разобраться! - сказал Мэтью и встал.

Заглянул в сумку опять. Под книгами лежали папки с несколькими рукописями. Над одной я намеревался работать в Нью-Йорке. Гад вынул мои папки и раскрыл одну из них.

- Что это?

- Манускрипт.

- Чей?

- Разумеется, мой.

- Ральф, он должен платить пошлину за манускрипт? - спросил палач у напарника...

У меня, побывавшего во всех основных полициях мира, привыкшего к унижениям, все же перехватило дыхание от этой чудовищной мерзости, сказанной представителем угнетенного меньшинства.

- Пошлину за манускрипт! You are crazy, man!*

- Заткнись! - прорычал Мэтью. - Писатель!

- Take it easy, Мэтью! Легче! - попросил Ральф.

- А что... Он живет по Европам, гоняет туда-сюда, делает свои деньги, почему он не должен платить? - ненависть плебея прозвучала в его словах.

- Послушай, мэн, - сказал я ему. - Я живу на деньги от литературы только два года и живу очень хуево. До этого я двадцать лет вкалывал разнорабочим! Понял? Денег я делаю во много раз меньше, чем делаешь ты, шаря в чужих чемоданах. Ты насмотрелся дешевого ТиВи, где писатели - все сплошь авторы бестселлеров. Ты богаче меня, опомнись!

- Хэ, у него нет мани, а? На руке золотые часы! - Мэтью схватил меня за кисть руки и вывернул ее.

"Еще немного, - подумал я, - и черная сука начнет меня пытать. Руки он мне уже выкручивает".

- Часы не американские. Он не любит американскую продукцию!

- Эй, опомнись, - как можно спокойнее сказал я. - Часы не золотые, но позолоченные, очень дряхлые и отстают на пять минут в сутки.

- Ну-ка, сними часы! - приказал он.

Я снял часы. Марка "Эно" - мне их отдал все тот же Димитрий, когда остановились мои электронные. Гад приблизил часы к глазам, перевернул их. Даже близорукий без очков мог рассмотреть обильно поцарапанное стекло и истертый корпус. "Кретин. И дети его будут кретинами! - подумал я. - Что ему от меня нужно? Классовая, а не расовая ненависть, очевидно. Не прет же он на своего напарника, тоже белого. Он прет на мой белый пиджак, это точно. Он не понимает, что можно носить один и тот же белый пиджак пять лет и выглядеть празднично, а не мешком дерьма, как он. Я занимаюсь гантельной гимнастикой и сам раз в неделю стригу себя. Вот я и выгляжу ухоженным, богаче, чем я есть...

- Между прочим, - сказал я, - по данным журнала "Ньюсуик" средний заработок американского писателя 4700 долларов в год.

- Всего! - пятнистое лицо Ральфа озарилось приятной улыбкой. Очевидно, он мысленно сравнил 4700 со своими 20 или 25 тысячами и обрадовался, как ему хорошо живется.

- Я пойду, найду босса, узнаю насчет манускриптов! - Подлец Мэтью, держа мои часы в кулаке, прихватил со стола реэнтрипермит и грин-кард и вышел.

- Почему он такой злобный? - спросил я Ральфа. - Что я ему сделал?

- Не обращай внимания, - сказал Ральф и сел массивной задницей на край стола. - Он такой родился.

- И что теперь будет? Первый раз я влип в такую историю.

- Тебе придется заплатить пошлину.

- Сколько?

- Не знаю. Мы подсчитаем. Долларов триста или четыреста.

- У меня с собой только две тысячи франков.

Ральф пожал плечами.

- Не нужно было покупать все эти тряпки.

- Но это не мои тряпки, клянусь... У выхода из таможенного зала меня ждет человек, которому я привез чемодан.

- Так пусть он и заплатит пошлину, - разумно предложил Ральф. - Ты думаешь, он все еще ждет тебя?

- Ох! Надеюсь. Я его никогда в жизни не видел, но он должен меня узнать.

- ОК, - сказал добрый Ральф и снял задницу со стола. - Я выведу тебя, и ты ему скажешь, чтобы он заплатил. Если не оплатишь пошлину, придется тебе сидеть здесь. Пошли?