Пастырь Вселенной - Абеляшев Дмитрий - Страница 99

И тут, наконец, изо рта умиравшего жреца выпал второй, давно ожидаемый Императором червячок. Он упал на белоснежное облачение жреца и начал тыкаться в складку одеяния, желая вернуться обратно в гниющую плоть.

— Ктор… испугался, что земляне… обратят тебя в свою веру, тогда… замысел Ктора… мог рухнуть… Я стоял за дверью и подслушивал, а члены Совета, в конце… завершили свой… сход… проклятием на всех, кто их, быть может… подслушал… Мыслесмерть… Я… мне… сразу же стало плохо, и я… побежал… к те… боюсь, мне… не выжи…

«Это точно», — подумалось Императору. Антор умолк, и Император, поднеся руку к его рту, чтобы понять, дышит он или нет, увидел, как наружу показался гибкий кончик еще одного червя, будто ощупывающего воздух вокруг себя.

Император достал плазматический пистолет и торопливо нажал на курок, направив его Антору прямо в лоб — все равно в закрытом гробу хоронить придется. И с колотящимся сердцем и трясущимися руками вышел в смежное как с комнатой, в которой оставил в кресле мертвого друга, так и с малым тронным залом помещение. Пара минут дыхательной методики, которой Император владел с детства — и бешено прыгающее в груди сердце и дыхание сделались ровнее, так же как и ход мыслей, бежавших до этого вскачь, как весенние скримлики.

Император минут десять провел в комнате отдыха, наблюдая за грациозными движениями величаво плававшей в обществе маленьких рыбок в огромном аквариуме, вделанном в стену, девушки-рыбы с планеты Антарлиск, к которой Императора так ревновала наложница. Алдо, так звали русалку, действительно двигалась очень красиво, но Император относился к ней как к произведению искусства, способному скрасить ход делового разговора или успокоить нервы в тяжелую минуту. Алдо работала по контракту, в ее обязанности входило только кушать, спать и плавать, плавать, плавать… Стенки аквариума были полупроницаемыми и всегда непроглядно синими со стороны Алдо — это было условием, на котором Тондра позволила оставить русалку во дворце.

«Так вот почему Ктор так отговаривал меня официально жениться на Тондре», — думалось Императору, сейчас впервые в жизни позавидовавшему полногрудой и крутобокой подводной деве, сверкнувшей чешуей за прозрачным для Императора стеклом. Ни тебе принимать решения, ни тебе их осуществлять. Плавай себе, лови руками рыбок да кушай их — русалки с Антарлиска едят рыбу почти живьем — и копи себе на приданое…

«Да уж, занесло меня», — усмехнулся Император и, глядя на изящное тело Алдо, принялся вновь выполнять те же упражнения, которые — он это понял сейчас — с первого раза помогли ему не в полной мере.

— Ну как? — спросил Владимир у Леи, силящейся прочесть то, что было начертано на листе, брошенном Императором на золотой столик.

— Не выходит… — ответила девушка.

Володя с Леей переговаривались уже несколько минут, не обращая и малейшего внимания на продолжавших стоять навытяжку, развернутых к трону молодых охранников. У тех же ни один мускул на лицах не дрогнул, ни разу за время отсутствия вершителя судеб Анданора.

— Говорю тебе, это смертный приговор, — в очередной раз сказал Володя.

— А я говорю тебе, возлюбленный мой, что ты рассуждаешь не по-христиански, — парировала Лея, изумительной красоты барельефом торчавшая из стены, — в твоих же книжках, между прочим, сказано, что осуждение — грех, тем более — клевета и тем хуже — на Императора. Ведь всякая власть от Бога — так?

Володя умолк, сраженный безупречностью аргументации его законной теперь — во всяком случае, для Анданора — жены и потрясенный тем, как владела она глубинами своей памяти, поскольку нигде, кроме Москвы, христианских книжек она читать просто не могла. «Или могла? — подумалось Володе. — Может, это земные священники каким-то образом снабдили ее литературой?»

— Это ты еще в Москве запомнила? — спросил Володя.

— При чем тут твоя Москва, — с нотками раздражения в голосе откликнулась Лея. — Может, и в Москве, но, насколько я помню, так говорил Сам Спаситель. Между прочим, когда я сидела одна в своей камере, всеми забытая, я от тоски и безнадежности стала молиться Ему теми молитвами, которые запомнила наизусть, когда ты их читал. Я молилась, чтобы твой Господь, если Он действительно так всемогущ, как это утверждают христиане, дал мне знать, что с тобой, жив ты или нет, и о том еще, как обстоят дела с эпидемией. И я твердо решила тогда, почти поклялась: если Он это мне откроет, так, чтобы я поняла, что это Он мне открыл, то я приму христианство, не то чтобы крещусь — куда мне, но хотя бы просто, сама, буду считать себя христианкой и вести себя так, как этого требовал Спаситель. И я все время обращалась к Богу с этой просьбой, все время молилась. Я не знаю, сколько прошло времени — знаю, что очень много, — но я читала у тебя, что от Христа не надо отступаться, если Он сразу не дает просяного, надо обращаться к Нему опять и опять, — а меня ведь не пытали, не мучили, я сидела голая на этом проклятом полу, который превращался в болото когда ему вздумается, и, если не спала, то молилась, молилась, молилась… И ты знаешь, чем кончилась эта история?

— Нет… — сказал вконец заинтригованный Володя, глядя на нее во все глаза.

— Мне выдали белую одежду, как перед казнью, ничего не объяснив. Я ее надела и продолжала молиться. И стена разверзлась, и вошел… священник с Земли. И он рассказал мне о том, как дела у тебя. И о том, что эпидемия закончилась после молебна.

— И что дальше? — не будучи в силах сдержать изумление, воскликнул Володя.

— А дальше я приняла крещение. Кстати, меня теперь зовут Любовь, раба божия Любовь, — когда будешь молиться за меня, можешь называть меня христианским именем, а не языческим. Впрочем, я думаю, что мы с тобой вскоре помолимся Ему вместе, благодаря за освобождение, поскольку если мне Господь за тысячи световых лет прислал батюшку, чтобы меня крестить, — так мне сказал сам священник, если Господь спас мою Родину, Анданор, от вашей земной болезни через своих служителей, если Господь, даже когда из нас двоих только ты один веровал в Него, сберег нас по сей день живыми во всех немыслимых приключениях, то как же ты думаешь, что Он теперь нас покинет? Это уже маловерие, милый. Конечно же, Император добр и справедлив и отпустит нас — у тебя просто предубеждение против всех анданорцев.

Владимир просиял лицом так, что если он и прежде напоминал повешенный на стену светильник в форме верхней части туловища человека, то сейчас он напоминал светильник включенный. Он просто не нашелся сперва, что сказать, и в малом тронном зале повисла пауза, просто даже как-то осязаемо восторженная.

— Лея, любимая, поздравляю тебя… И нас… Думаю, тот домик, который мы оба с тобою видели во сне, означает то, что после казни мы оба с тобою попадем в очень хорошие места. Я так люблю тебя!

Лея же ответила мужу несколько раздраженно:

— Послушай, Володенька, замолчи, пожалуйста! Ты просто закоснел в своем неверии — тебя, случайно, не хоксировали, пока ты был без меня? Ты скажи, я от тебя даже от хоксированного не откажусь! Какая казнь, ты что, правда не соображаешь? Это же оправдательный приговор, неужели ты вообще так ничего и не понял?

— Милая, как бы там ни было, говорю тебе, что это смертный приговор, — упрямо настаивал Владимир, которому, казалось, удалось даже немного высунуться из стены в тщетных попытках переубедить супругу. — А мы с тобою, вместо того чтобы прощаться, спорим в наши последние минуты.

Внезапно двери в стене распахнулись, и оттуда вышел Император, имевший вид возбужденный и загадочный.

— Вы оба правы! — воскликнул он, немало озадачив этим как Лею, так и Владимира.

Стремительно подойдя к столу, он взял оттуда лист и поднес его к лицу пленницы. Та читала про себя, едва шевеля губами, и Владимиру показалось, что она читает заклятие, обращающее живую плоть в камень — ее прелестное тело — это было видно даже на таком расстоянии — сделалось бледнее, чем мрамор, словно всю ее кровь выпила, одним глотком, удерживавшая ее стена. А Владимир и не сомневался, что это — смертный приговор. Лея же, кажется, готова была потерять сознание от траурной вести, и Император решил не тянуть со следующей новостью, которой было всего две минуты от роду: