Знак Зверя - Ермаков Олег - Страница 60

Но вот другой полдень, все то же: жалящие звуки, песок на зубах, ожидание, — и он идет, бьется между землей и небом, бурлит коричневый океан. Солдаты бегают, задраивают окна, прижимают края палаток мраморными кусками, прячут все, что может улететь, сломаться, за последним закрывается дверь, в палатке духота и сумрак, тусклые лоснящиеся лица, негромкие голоса... сейчас даст... Самум захлестывает батареи, город, Мраморную. Все качается и бьется, потрескивает... Хруст. Что-то падает в воду. Гремит железо. Чей-то крик. В ушах гул. Сейчас! Но самум начинает стихать, самум слабеет, выдыхается. И на этот раз у него не хватило сил. Он лишь опрокинул бочку, сломал еще один лысый тополь, сбросил и разбил телефон, занес все пылью и песком и выдохся. Но когда-нибудь у него достанет сил срезать деревянную вышку перед окопами, вспушить мраморную ограду, сдернуть палатку, снести глиняный домик, свинарник и баню, — и, подхватив мраморные куски, ящики со снарядами, свиней, гаубицы и солдат, всех без разбору: офицеров, фазанов, сынов, дембелей,-он устремится дальше и обрушит мраморные кулаки на город, пронесется, проламывая крыши, расшибая черепа и окна, раздирая знамена и лица, рассыпая дома, зашвыривая на Мраморную сейфы и танки, срывая брезент и кожу, ломая ребра и хребты, глотая бассейны, сбивая трубы, — и ящики будут парить во мгле, как гробы, а снаряды с черными сосцами, как груди богини, и в пыльных вихрях пронесутся командиры, штабисты, зампотехи и стая замполитов с гипсовым бюстом во главе, мелькнут бумаги, провода, телефоны, красные папки, печати, портреты моложавых розовых членов, тома, стучащие машинки, котлы, бинты, ванночки, алая вата, глянцевито блеснут фотографии улыбающихся парней в пятнистых куртках с засученными рукавами, взовьются измазанные обрывки газет, журнальные листы, письма, закружатся, вереща, полковые шлюхи верхом на тугих чемоданах, закувыркаются расфуфыренные дембеля, теряя трофеи, — и наконец в полковых сортирах всхлипнет дерьмо многолетней выдержки, всколыхнется, забурлит и затопит то, что было городом у Мраморной горы. ...фуражка, фуражку, фуражка. Что ты молчишь?

Черепаха оторвал взгляд от города, залитого еще горячими лучами вечернего солнца.

— Говорю: фуражка.

Он наморщил мокрый лоб.

— Говорю: фуражку?.. Ты что? отключаешься?

— Жарко.

— Достал ты?

— Что?

— Фуражку, фуражку.

— Фу... жарко, голова трещит.

— Скоро поедем, а ты без...

— Трещит.

— ...фуражки. Но радуйся, у земляка есть лишняя. Двадцать пять.

— Нету.

— Скостим: двадцать.

— Ни чека.

— Он возьмет часы.

— Да мне уже выдали одну... На кой черт еще...

— Ты, артиллерист, собираешься ехать в помидорной фуражке?

— Что в помидорной?..

— Ехать! В Союз Советских Социалистических Республик!!

— Думаешь, мы... выберемся отсюда?

— Ну, Корректировщик совсем раскис.

7

Хлеб и вино, тихо сказала она.

Хлеб и вино для тебя, тихо повторила она и встала.

Он со страхом смотрел на нее, не хотел повиноваться, но шел на блеск винных глаз, на черноту волос и запах смуглого тела.

8

Операция, операция, — в городе вновь заговорили об операции. Старшина выдал дембелям парадную форму, и они ее ушили и подправили на свой вкус, но — операция, операция, все заговорили об операции. У дембелей уже все было готово: альбомы оформлены, погоны проклеены и пришиты, значки обтянуты для пущего блеска целлофаном и прикручены к кителям, подарки уложены в кожаные чемоданчики, но — операция, операция, полк готовился к новой операции, а в небе все не появлялись тяжелые и громоздкие Ми-6, груженные новобранцами.

— Я же говорил вам, — сказал Черепаха после того, как командир полка, собрав дембелей на плацу, произнес речь, смысл которой заключался в следующем: Родине, ребята, необходимо... и я даю вам слово, что это будет ваша последняя операция.

9

Ее лицо, глаза, волосы, руки уже вновь были легки и светлы, она была молода.

Одевшись, она взглянула на него. Пойдем? Я готова. Он недоверчиво смотрел на нее. Она улыбнулась. Как тебя зовут? Меня?.. Он пожал плечами. Не знаю... А тебя? Утренняя Корова. Нравится мое имя? Он подумал и кивнул. Пойдем? Он поднялся с земли.

Они шагали рядом. Его тело лоснилось, на ногах переливались мускулы. Утренняя Корова шла босиком, но в какой-то одежде.

Он немного отстал. Что ты отстаешь? Он нагнал ее. И снова начал отставать.

— Зачем ты отстаешь?

Он смущенно молчал.

— Я тебе мешаю?

— Нет, — судорожно вздохнул он.

— Ах, ты следишь за мной, да? да? Я угадала?

Он кивнул, и она лизнула длинным мягким языком его в нос и потерлась щекой о его грязное плечо, щекоча шею концами волос, и его кожа стала пупырчатой.

— Я никуда не исчезну, — сказала она.

Он отвернулся.

— Почему ты отворачиваешься?

Он влажно засмеялся.

Они долго шагали.

— Отдохнем?

— Жаль, здесь нет деревьев, — сказал он, усаживаясь рядом с нею.

— Деревьев? — Она отерла ладонями лицо. — Деревья дают тень, но здесь нет солнца. Зачем тебе тень?

— Деревья дают ветер.

— Ах, да, я забыла: ветер дует потому, что деревья качаются.

— Росли бы они на севере равнины, и тогда дул бы северный ветер. Я люблю северный ветер.

— Да, — согласилась она, — это было бы замечательно. А еще лучше озеро или море впереди, и мы бы искупались. Я ужасно люблю купаться. Я купалась в озерах и реках и в нескольких морях. Но еще ни разу в океане. Наверное, страшно?

— В океане?

— Да, ведь ты не только лежал на песке и играл с крабом?

— Где?

— На берегу Восточного океана.

Он подумал и кивнул, устало опустил голову на скрещенные руки.

— Интересно, а мы идем на юг? на север? на запад?.. Или на восток?

— Не знаю, — откликнулся он, не поднимая головы. — Да и какая разница... грязи и лужам не будет конца.

— На востоке ты лежал на песке. Лежал на песке, играя с крабом.

Ее голос был странен, незнаком. Он оторвал голову от рук и взглянул на нее. Рядом с ним сидела совсем другая женщина.

— Это ты?.. Утренняя Корова?

Плавная улыбка растянула янтарные губы.

— У меня много имен... — Она выгнула гибкую спину, покосилась на него золотистым глазом. — Ну так что же? Идем? На восток.

— Да, пойдем... Откуда ты знаешь, где восток?

— У меня хорошее чутье, — ответила она, — хорошее чутье на большую воду.

— Хорошее чутье? — переспросил он.

— Да! хорошее, тонкое, — ответила она радостно.

10

Машины были загружены ящиками со снарядами, оружие вычищено, рожки и кассеты набиты патронами, баки грузовиков и тягачей наполнены бензином и соляркой, — батарея была готова к операции. Закончились приготовления и проверки и в других подразделениях, и однажды состоялся общий смотр. После смотра солдаты бездельничали. Дембеля, как всегда, прятались от зноя и мушиных роев в бане. Босые, по пояс голые, они сидели и лежали на длинных скамьях. Молчали. В сумраке висели тонкие табачные волны. Поскрипывало дерево, когда кто-нибудь вставал, гремела крышка, кружка с бульканьем опускалась в бачок, и затем вода звучно вливалась в пересохшее горло.

— Сколько времени?

— Пять.

Чирк! — вспыхнула спичка.

Молчание.

— Скоро ужин.

Молчание.

— Сколько там уже?

— Две минуты шестого.

Звенит крышка.

— Черт, упала.

Бульканье. Скрип лавки. Зевок.

— Сколько там?

— Там-там-тарам-па-па.

— Трудно на часы посмотреть?

— Волшебное слово.

— Па-шшел ты...

Молчание.

Чирк! Клуб дыма. Звон упавшей крышки.

— Черт, упала.

— Ты ее ногами снимаешь?

— Нет...

— Сколько там натикало?

— Волшебное слово.

— Па-шшел ты... Череп! Корректировщик!