Площадь диктатуры - Евдокимов Андрей - Страница 64

Бутылки пошли по рукам, захлопали пробки, где-то впереди выстрелила пенистая струя, и раздался громкий смех.

– У вас, наверное, свадьба? - спросил кто-то.

– До свадьбы далеко, а сейчас - помолвка, - громко сказал Горлов и медленно выпил, глядя на Ларису - у нее вокруг глаз появились еле заметные морщинки от сдерживаемого смеха.

– Горько! Горько, ребята, - закричал кто-то и подхватил весь салон.

Горлов встал и обнял Ларису.

– Никогда не думала, что полюблю такого дурака, что такие вообще бывают, - шептала она. - Ты даже не представляешь, как я тебя люблю.

Самолет шел на снижение в кромешной мгле, и Горлов увидел огни аэродрома только после приземления. Свет прожекторов был тусклым, казалось, что он не разгоняет, а, напротив, сгущает тьму. Перед уходом моряки долго прощались и, оставив адреса с телефонами, взяли с Горлова обещание приехать на охоту, когда сможет.

– В любое время! Наш пароход списывают, мы теперь долго на суше будем, - прохрипел моряк, которого звали Толей. С опухшим от насморка носом и красными, слезящимися глазами он выглядел совсем больным.

Они ушли, а Горлов остался на месте, как велела Лариса. Салон опустел, и в нем погасили лампы, включенным осталось только стояночное освещение. Аэродромные рабочие выносили какие-то ящики, из открытых люков задувал ледяной воздух.

Через полчаса Лариса освободилась, и они вместе вышли из самолета. По взлетному полю заметала сухая поземка, мороз кусал лицо, а до здания аэропорта было с полкилометра.

– Ты уверена, что меня пустят в гостиницу? - спросил Горлов. - На всякий случай возьми деньги.

– Милый, не беспокойся, я все устрою. А деньги тут никому не нужны, им свои тратить некуда - здесь же Север! - отворачивая лицо от ветра, ответила Лариса.

Наконец они добрались до гостиницы - ветхого домишки с одним единственным фонарем над дверью. Пока Лариса шепталась с дежурной, Горлов, чтобы согреться, прислонился к батарее отопления.

– Все в порядке, нам дали "люкс", - сказала Лариса. - Повезло с погодой - нет задержек, иначе ночевать пришлось бы в общей комнате.

Они поднялись на второй этаж и прошли до конца длинного, полутемного коридора. Горлов с трудом отомкнул дверь, за которой был тамбур с покосившейся вешалкой и комнатка, где едва помещались две кровати с тумбочкой между ними, журнальный столик на трех ножках, и две расшатанные табуретки.

– А удобства в коридоре, - виновато сказала Лариса. - Не закрывай дверь, мне нужно…

Она не договорила. Горлов прижал ее к себе и, не разбирая, стал целовать ее лицо и голову.

– Нет, нет, подожди! - она слабо охнула, попытавшись высвободиться, но он наконец нашел ее губы. Она снова вздохнула и отодвинулась только для того, чтобы он мог снять пальто: сперва с нее, потом с себя.

Он чувствовал смущение и непонятную неловкость, от которых нужно избавиться, и другого способа Горлов не знал, да и не хотел знать.

Не разжимая рук, он медленно подталкивал ее к одной из кроватей, срывая с себя и с нее одежду. Старенькое покрывало полетело на пол, они упали вместе, будто провалились в мягкую, пружинящую глубину.

"Белье совсем сырое, только бы она не простудилась", - успел подумать он, и Лариса обняла его за шею, крепко прижимая к себе. Потом показалось, что от пронзившего освобождения он теряет сознание и услышал ее глухой, задавленный вскрик.

– Сегодня я самая счастливая женщина на свет, - прошептала она после. - И самая стервозная.

– Почему? - удивился Горлов.

– Затащила тебя в такую дыру! Здесь между прочим тараканы, совсем недавно клопы с блохами вовсю прыгали. Только заснешь, они тут, как тут. По утрам в самолете весь экипаж чешется. Слава Богу, в прошлом году вывели.

– Хорошо, что нет тарантулов, а на блох и тараканов - плевать, - сказал Горлов, прижимая ее к себе. Ее губы были теплыми и едва заметно дрожали.

– Сними все, - попросил он, накрывая ее поднятым с пола одеялом.

– Ты, правда, не сердишься за это убожество? - спросила она. - Я понимаю: это не для тебя. Ты - умный и богатый, ты привык к комфорту, но ты был мне так нужен, я не могла больше ждать.

– О чем ты говоришь? То, что с нами - для этого нет слов, нет названия, - говорил он. Ее глаза смотрели будто невидяще, словно затуманены, словно из них вот-вот прольются слезы.

– Погаси свет! Пожалуйста, погаси свет! - прерывающимся шепотом попросила она. - Завтра я буду самой несчастной женщиной в мире.

– Почему несчастной?

– Я слишком счастлива сейчас. Это такое счастье, как у чайки, которая первый раз взлетела в небо. Я только теперь поняла, что всю жизнь стремилась к этому. И теперь боюсь потерять, - шептала она, обнимая его все крепче, пока они не стали совсем вместе.

3.7 Так это и есть небо!

Горлов проснулся один от холода и сырости и с трудом разглядел светящиеся стрелки часов - без десяти шесть. Его одежда была аккуратно разложена на соседней кровати. Натянув брюки и рубашку, он вышел искать уборную - на их этаже была только женская, мужская обнаружилась внизу. Он подставил голову под кран, облился из ладоней до пояса и долго растирался отсыревшим вафельным полотенцем размером в два носовых платка. Через все полотно расползся жирный, черный штамп:

"АЭРОФЛОТ СССР"

Мурманское предприятие гражданской авиации.

Общежитие № 2

За пределы - не выносить!

Горлов вернулся в номер, и Лариса вошла следом с длинным пакетом из промасленной бумаги.

– Вылет откладывается. По крайней мере на два часа, - едва войдя, радостно сообщила она и, не снимая пальто, принялась разворачивать бумагу. Под ней оказалась огромная, больше полуметра рыбина.

– Это - семга, только что привезли. Посиди в сторонке, пока я все приготовлю.

Горлов накрыл постель покрывалом и, надев пальто, лег на кровать. Лариса хлопотала напротив. Достав из сумки литровую банку, она налила туда воды из стоявшего в углу бидона с отбитой эмалью и включила кипятильник. Потом накрыла столик салфетками и, переложив рыбину на две сдвинутые табуретки, взялась разделывать ее широким, острым ножом. Закончив, она завернула большую часть рыбы обратно в бумагу, а нарезанные куски выложила на фарфоровое блюдо с эмблемой "Аэрофлота", такой же, как на стеклянных чашках из темного, дымчатого стекла.

Незаметно для себя, Горлов задремал и вздрогнул, услышав, как его зовут.

– Не вставай, - сказала Лариса, придвигая к нему столик. Она села на другую кровать напротив него и взяла чашку с дымящимся кофе.

– Почему ты не ешь? Никогда такого не пробовал, ужасно вкусно, - сказал Горлов, откусывая бутерброд с рыбой.

– Поморы солят ее по-особому: добавляют сахара, а соли совсем немного. Называется - семужный засол, - сказала Лариса, не отводя от него взгляда. - Я так много хотела тебе сказать, а, когда встретились, не знаю, что говорить. Будто все забыла, будто все из головы выветрилось. Глупо, да?

– Я где-то читал, как в гостинице к знаменитому писателю вечером зашла горничная. Выходя утром, вздохнула: "Так и не поговорили!" - улыбнулся Горлов.

– Скажи, как ты ко мне относишься?

– А ты?

– Нечестно на вопрос отвечать вопросом.

– Нечестно предавать и обманывать. А все остальное в любви - честно, - сказал Горлов.

– Разве ты никого никогда не обманывал и не предавал?

Он вспомнил о жене, и на мгновение стало стыдно.

– Если разобраться, то окажется, что обманывал. Врал каждый день, по несколько раз. Можно сказать, вся жизнь - это череда мелкого вранья. Но по большому счету - никого. Надеюсь, что никого - помедлив, ответил он.

– А меня? - Лариса смотрела на него пристально и не мигая. Вокруг ее глаз проступили припухлость и краснота, будто она долго плакала.

– Еще не успел, просто времени не было, - пытаясь отшутиться, ответил Горлов и, увидев на ее лице, что сказал что-то не то, быстро добавил: "Я тебя люблю, очень люблю".