Я убиваю - Фалетти Джорджо - Страница 33

– Фробен, что скажешь о кассетах, найденных у Йосиды?

Фрэнк резко перешел от одной темы к другой, не меняя, однако, тона.

Поначалу показалось, будто комиссар даже доволен, что разговор принял иной оборот. В глазах этого американца он видел какой-то свет, который пугал его. А голос всякий раз звучал так, словно тот произносил волшебные заклинания, вызывавшие призраков. Фробен, скривившись, указал на экран.

– Что-то похожее. Кровь стынет в жилах. Мы начали расследование и посмотрим, куда оно приведет. Там есть такое… В общем, я начинаю думать, покойный мистер Йосида был в жизни ненамного лучше своего убийцы. Такое, что утрачиваешь последние остатки веры в человека. Повторяю: по-моему, этот садист-ублюдок получил конец, которого заслужил.

Юло, все время молчавший, наконец заговорил.

– Я только одного не могу понять. Зачем ему понадобилось, чтобы мы увидели эту кассету?

Фрэнк прошел к окну, прислонился к мраморному подоконнику, посмотрел на улицу, не видя ее.

– Он сделал это не для нас.

– Как это понимать – не для нас?

– В конце пленки есть место, где он, прежде чем выключить аппаратуру, остановился. Вот тут он подумал о нас. Тогда повернулся и поклонился. Нет, кассету он записывал не для нас…

– А для кого же тогда?

Фробен обернулся к окну, но увидел только затылок и спину американца.

– Он сделал это для Йосиды.

– Для Йосиды?

Фрэнк медленно вернулся к столу.

– Конечно. Вы видели – он орудовал кинжалом так, что ни одно ранение само по себе не было смертельным. Йосида умер оттого, что медленно истек кровью. Как видите, злодеяние иногда совершается с гомеопатической дозировкой. Тот, кто убил Йосиду, показал ему на кассете его собственную смерть.

Пятый карнавал

Он возвращается к себе домой.

Старательно задраивает герметичную дверь в своей комнате с железными стенами. Молчаливый и одинокий, как всегда. Теперь он снова отгорожен от мира, точно так же, как и мир отгорожен от него снаружи.

Он улыбается, аккуратно ставя на деревянный стол у стены рюкзак из темной ткани. На этот раз уверен, что не допустил никаких ошибок. Садится и торжественным ритуальным жестом включает настольную лампу. Отстегивает пружинные замки на рюкзаке и открывает его; такими же церемониальными движениями достает из него черную коробку из вощеного картона. Ставит на стол и некоторое время смотрит на нее, словно на подарок, – хочется потянуть предстоящее удовольствие, прежде чем открыть и посмотреть, что же там такое.

Ночь прошла не напрасно. Время милостиво уступило ему. Покорился еще один бесполезный человек и отдал то, что ему было нужно. Музыка свободна. Теперь в его голове вновь звучит триумфальный марш победы.

Он открывает коробку и осторожно запускает в нее руки. Настольная лампа освещает лицо Аллена Йосиды, когда он вынимает его из картонного футляра. Несколько капель крови падают, присоединяясь к тем, что остались на дне коробки. Улыбается еще шире. На этот раз он был очень аккуратен. Использовал в качестве подставки для своего трофея легкую пластмассовую болванку вроде тех, на какие парикмахеры надевают шиньоны.

Он внимательно смотрит на мрачную маску, и его улыбка приобретает новый смысл. Ничто не изменилось, думает он: нет никакой разницы между этим глупым человеческим манекеном и неподвижным пластиковым.

Осторожно гладит натянутую кожу, проводит рукой по волосам, которых смерть лишила блеска, проверяет, нет ли повреждений на коже и на волосистой части головы. Никаких порезов, никаких царапин, глазные отверстия вырезаны ровно. Губы, самое трудное, полные и мясистые. Лишь несколько капель крови омрачают красоту этого лица.

Отличная работа. Он ненадолго расслабляется, откинувшись на спинку и положив руки на затылок. Выгибает спину, напрягая шейные мышцы.

Он устал. Ночь была плодотворной, но чрезвычайно трудной. Напряжение постепенно проходит и требует расплаты.

Он зевает, но еще не время отдыхать. Сначала он должен закончить свою работу. Он поднимается, достает из шкафа пачку бумажных салфеток и флакон с дезинфицирующей жидкостью, садится за стол и осторожно очищает маску от пятен крови.

Теперь музыка в его голове звучит спокойными мелодиями new-age,[30] певуче и выразительно покачиваясь на красивом контрапункте. Какой-то этнический инструмент, возможно, флейта Пана, нежит его сознание таким же легким прикосновением, с каким он ласкает то, что было прежде человеческим лицом.

Теперь он все закончил. На столе возле маски лежат несколько бумажных салфеток, испачканных кровью. Он любуется, сощурившись, своим шедевром.

С самого возвращения он не произвел практически ни малейшего шума, но все равно раздается голос, полный озабоченности.

Это ты, Вибо?

Он поднимает голову и смотрит в открытую дверь рядом со столом, за которым сидит.

– Да, это я, Пасо.

Отчего ты так задержался? Мне было очень одиноко тут в темноте.

Раздражается, но это не заметно по его голосу. Поворачивается к дверному проему в полумраке от слева от него.

– Я не развлекался, Пасо. То, что я делал, я делал для тебя…

В его словах слышится легкий упрек, который сразу же вызывает уступчивый ответ.

Знаю, Вибо, знаю. Прости меня. Только, когда ты уходишь, время тянется бесконечно долго.

Он ощущает прилив нежности. Легкая вспышка гнева утихает. Внезапно он превращается во льва, вспоминающего детские игры со львятами. В волка, защищающего и оберегающего самых слабых в своей стае.

– Все в порядке, Пасо. Теперь посплю здесь, у тебя. А кроме того, я принес тебе подарок.

Голос звучит удивленно. Голос звучит нетерпеливо.

Что же это, Вибо?

Он опять улыбается. Укладывает скальп в коробку, закрывает крышку и гасит настольную лампу. На этот раз все будет превосходно. Все так же улыбаясь, берет коробку и направляется к двери. За ней – мрак и голос.

Он локтем нажимает на выключатель слева.

– Нечто такое, что тебе понравится, вот увидишь…

Он входит в комнату. Это голое помещение с металлическими стенами, окрашенными в серо-свинцовый цвет. Справа стоит железная, прямо-таки спартанская кровать, рядом такая же простая деревянная тумбочка, на ней лампа с абажуром, и больше ничего. Одеяло застелено безупречно, без единой морщинки. Подушка и часть простыни, откинутой поверх одеяла, идеально чистые.

На середине комнаты примерно в метре от кровати стоит на деревянных козлах – на таких же, что и стол в соседней комнате – стеклянный саркофаг длиной метра два. Из отверстия в его дне тянется резиновая трубка на муфте, которая ведет к небольшой машине, стоящей на полу, между передними ножками козел, ближе к двери. От машины провод идет к электрической розетке.

В стеклянном саркофаге лежит мумифицированное тело. Это труп мужчины ростом примерно метр восемьдесят, совершенно обнаженный. Иссохший, с пожелтевшей усохшей кожей, обтягивающей ребра и суставы, он позволяет судить о телосложении, которое было видимо, таким же могучим, как и у того, кто принес скальп.

Он подходит к саркофагу и кладет руку на стекло. Оно идеально чистое и от теплого прикосновения слегка запотевает. Он улыбается еще шире. Поднимает коробку и держит ее над трупом, над его ссохшимся лицом.

Ну, давай же, Вибо, скажи, что это такое?

Он с любовью смотрит на лежащее перед ним тело. Оглядывает голову, с которой кто-то с хирургическим мастерством полностью снял кожу и волосы. Загадочно улыбается в ответ на улыбку трупа, ищет глазами его потухший взгляд, с тревогой следит, не изменилось ли выражение, – словно уловил какую-то перемену в высохшей мускулатуре цвета серого воска.

– Увидишь, увидишь. Хочешь послушать музыку?

Да. Нет. Нет, потом, сначала покажи, что там у тебя. Покажи, что принес мне.

Он отступает на шаг, словно играя с ребенком, нетерпение которого нужно сдерживать.

30

Музыкальный жанр, для которого характерно смешение различных элементов классики, поп-музыки, электронной и этнической музыки и джаза, с помощью которого достигается новое мистическое и впечатляющее звучание.