Маленький человек, что же дальше? - Фаллада Ганс - Страница 38

38

Пиннеберг не спортсмен. Он не может сразу перемахнуть через прилавок. Чтобы схватить Кеслера, ему нужно обежать вокруг прилавка, вокруг всего прилавка…

— …позор для всей нашей корпорации! Ну-ну, не затевайте здесь драки!

Но Пиннеберг уже набросился на Кеслера и влепил ему пощечину, — как было сказано, он не спортсмен, — тот дает сдачу, и вот они уже сцепились, неловко топчутся, не отпуская друг друга.

— Я вам покажу, скотина! — пыхтит Пиннеберг. Из-за других прилавков сбегаются продавцы.

— Что вы делаете! Опомнитесь!

— Если Иенеке увидит, обоих выгонят.

— Недостает только, чтобы покупатели пришли. Вдруг Пиннеберг чувствует, что кто-то крепко обхватил его сзади, не отпускает, оттаскивает от противника.

— Отпустите меня! — кричит он. — Я его сейчас…

Но это Гейльбут, и Гейльбут говорит очень хладнокровно:

— Не будьте дураком, Пиннеберг. Я гораздо сильнее вас, и я вас ни за что не отпущу…

Напротив него Кеслер поправляет съехавший на сторону галстук. Он не очень возбужден. Прирожденные склочники часто получают по морде.

— Хотел бы я знать, чего он так раскипятился, раз он позволяет своей старухе давать такие объявления! — обращается он к окружившим их сослуживцам.

— Гейльбут! — молит Пиннеберг и рвется из оков. Но Гейльбут и не думает его отпускать.

— А теперь, Кеслер, выкладывайте! Какое такое объявление? Давайте его сюда! — говорит он.

— Вы мне не больно-то указывайте! — протестует Кеслер.—Подумаешь, невидаль какая, старший продавец. Но тут подымается общий ропот:

— А ну, выкладывайте, выкладывайте, приятель!

— Теперь на попятный, это не дело!

— Хорошо, я прочту, — соглашается Кеслер и развертывает газету. — Мне это очень неприятно.

Он мнется, разжигает любопытство окружающих.

— Да ну, не тяни!

— Вечно ему нужно затеять склоку!

— Напечатано в мелких объявлениях. Удивляюсь, чего полиция смотрит. Но долго гак продолжаться не может, — говорит Кеслер.

— Да вы читайте!

Кеслер читает. И даже весьма выразительно. Верно, утром прорепетировал:

— «Вы не нашла счастья в любви?Я введу вас в свободный от предрассудков кружок очаровательных дам. Вы будете удовлетворены.

Фрау Миа Пиннеберг, Шпенерштрассе, 92,II»

Кеслер смакует:

— «Вы будете удовлетворены…» Ну, что вы на это скажете? — И продолжает: — Он сам подтвердил, что живет на Шпенерштрассе, а то бы я и слова не сказал…

— Вот так дела!

— Да, это я вам доложу…

— Я… я не помещал…— заикается Пиннеберг, белый как полотно.

— Дайте сюда газету, вдруг говорит Гейльбут. Он рассвирепел, как никогда в жизни. — Где? Ага, вот… Фрау Миа Пиннеберг… Пиннеберг, ведь твою жену зовут не Миа, ведь твою жену зовут…?

— Эмма, — беззвучно лепечет Пиннеберг.

— Так, вот вам вторая пощечина, Кеслер, — говорит Гейльбут. — Значит, дело идет не о жене Пиннеберга. Довольно непристойно с вашей стороны, должен сказать…

— Позвольте, — протестует Кеслер. — Откуда я мог это знать?!

— А затем, всякому видно, что наш коллега Пиннеберг ничего не знал обо всей этой истории, — заявляет Гейльбут. Верно, это какая-нибудь родственница, у которой ты живешь?

— Да, — шепчет Пиннеберг.

— Вот видите, — говорит Гейльбут. — Я тоже не могу ручаться за всех своих родственников. Тут ничего не поделаешь.

— В таком случае вы должны быть мне еще благодарны, что я обратил ваше внимание на эту гнусность, — вывертывается Кеслер, который чувствует себя не очень-то хорошо, видя общее неодобрение. — А впрочем, довольно странно, что вы ничего не заметили…

— А теперь хватит, — заявляет Гейльбут, и все соглашаются. — Теперь займемся: своим делом. Каждую минуту может прийти Иенеке. И лучше всего, я хочу сказать — приличнее всего, будет не вспоминать больше эту историю, это было бы не по-товарищески, согласны?

Все соглашаются и расходятся по местам.

— Послушайте, Кеслер. — говорит Гейльбут и берет Кеслера за плечо. Они скрываются за вешалкой с ульстерами. Там они некоторое время разговаривают, по большей части шепотом, раза два Кеслер энергично протестует, но в конце концов смиряется и умолкает.

— Так, С этим покончено, — говорит Гейльбут и опять подходит к Пиннебергу. — Он оставит вас… тебя в покое. Прости, я тебе тогда «ты» сказал. Не возражаешь, чтобы мы перешли на «ты»?

— Да, если вы… если ты ничего не имеешь против.

— Отлично… значит, Кеслер оставит тебя в покое, я его утихомирил.

— Большое тебе спасибо, Гейльбут, — говорит Пиннеберг. — Я сам не свой. Меня как обухом по голове.

— Это твоя мать, да? — спрашивает Гейльбут.

— Да, — отвечает Пиннеберг. — Знаешь, я ее всегда невысоко ставил. Но чтобы такое… нет…

— Что ты, — говорит Гейльбут. — Особенно страшного тут ничего нет.

— Во всяком случае, я от нее съеду.

— Я бы тоже это сделал. И как можно скорее. Хотя бы из-за сослуживцев, они теперь знают. Очень возможно, что кто-нибудь зайдет туда, так, из любопытства…

Пиннеберг содрогается.

— Только не это. Когда я уеду, я ничего не буду знать. У нее и картежная игра идет. Я думал, что там что-то такое с картами нечисто, иногда мне так страшно делалось… Ну, теперь нужно, чтобы Овечка поскорее нашла для нас квартиру.

ОВЕЧКА ИЩЕТ КВАРТИРУ. НИКТО НЕ ХОЧЕТ ЖИЛЬЦОВ С ДЕТЬМИ. ОНА ПАДАЕТ В ОБМОРОК — И НЕ НАПРАСНО.

Овечка ищет квартиру. Овечка бегает взад-вперед по лестницам. Теперь это дается ей не так легко, как полгода назад. Тогда для нее ничего не стоило подняться наверх, взбежать наверх, вспорхнуть наверх: прыг-скок — и вся лестница. Теперь же приходится останавливаться чуть ли не на каждой площадке, на лбу выступает испарина, только вытрешь пот — начинает ломить поясницу. Но разве о болях речь? Ей эти боли нипочем, ей все равно — лишь бы не повредило Малышу!

Она много ходит и взбирается по лестницам, она спрашивает и идет дальше. С квартирой надо немедленно что-то предпринять, ей больно смотреть, как изводится ее милый. Он бледнеет и весь трясется, едва фрау Миа входит в комнату. Овечка взяла с него слово держать все в секрете от матери: они съедут тайком, в одно прекрасное утро она просто не застанет их дома. Но как трудно дается ему молчание! Будь его воля, он бы шумел, скандалил. Овечка не понимает, почему это так, но прекрасно понимает — иначе он не может…

Другая на месте фрау Пиннеберг-старшей давно бы учуяла подвох, но насчет подвохов она проявляет прямо-таки трогательную наивность. Она вихрем влетает к ним в комнату и весело кричит?

— Ну, что вы сидите как мокрые курицы?! Молодые, называется! Вот я в наши годы…

— Да, мама, — говорит Овечка.

— Выше голову, дети! Жишь и без того трудна, нечего ее еще усложнять! Я вот что хотела спросить: не поможешь ли мне перемыть посуду, Эмма? Опять накопилась куча грязной посуды!

— Очень жаль, мама, мне надо шить, — отвечает Овечка, зная. что милый придет в бешенство, если она согласится помочь.

— Ну ладно, еще денек потерпит. Завтра, вместе с: тобою, дело пойдет веселее. А что это ты все время шьешь? Не порть глаза. Зачем шить самой, если можно купить готовое. — и дешевле и лучше?

— Да, мама, — смиренно отвечает Овечка, и фрау Пиннеберг выплывает из комнаты — развеселила чуточку молодоженов.

Однако и на следующий день Овечка не притрагивается к посуде — она снова в пути, она ищет квартиру, который уж день она ищет квартиру, должна же она найти что-нибудь, ее мальчугану совсем невмоготу!

Ох, уж эти квартирные хозяйки! Есть среди них такие — едва Овечка заикнется о меблированной комнате с правом пользоваться кухней, как они сразу же стрельнут глазами но ее животу и скажут:

— Э-э, да вы, никак, в положении?! Ну, мы, уж если придет охота послушать ребячий рев, как-нибудь своих сделаем! Все приятнее будет слушать.

И — хлоп! — дверь закрывается.

В другой раз, кажется, дело уже на мази, обо всем договорились, и Овечка думает: «Наконец-то завтра утром мой милый сможет проснуться с легким сердцем», — а потом говорит (ведь она не желает, чтобы через две-три недели их выставили на улицу): «Да, кстати; мы ожидаем ребенка. — после этих слов лицо хозяйки вытягивается, и она произносит: